Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

сейчас об этом вечере? Она ничего не вспомнила бы, как не помнила вообще о существовании Богдана. Может быть, она все обратила бы в грубую шутку, а на эти темы лучше не шутить, даже если все это и произошло в допотопную эру.

Автобус наконец дотащился до круга на конечной остановке: через полтора часа он пойдет обратно.

Едва наполовину заселенная деревенька. Массивные двухэтажные строения, дворы, заросшие крапивой и высокими будыльями борщевика; прошлогодними репейными семечками лакомились зяблики. Пройдет неспешно меланхолическая курица — нет собаки, чтоб погонять ее по двору. Среди заржавелых останков сельскохозяйственных машин — тишина запустения, только в каком-то из строений при порывах ветра устрашающе скрипела дверца, ведущая на сеновал, будто ее двигало привидение.

— Чем-то все это похоже на нас, — сказал Богдан. — Обломки. Мир повернут в одном направлении, все пути ведут назад, в страну, впереди ничейная земля.

— Не понимаю, что это за жизненная позиция — жить прошлым. Что ушло, то ушло, и черт с ним, со всем, что я когда накуролесила. Какое-такое ничто передо мной? У меня впереди еще много чего!

Он шел рядом с ней, немного скептически улыбаясь.

— Взгляните туда. — Она протянула руку у самых его глаз. Во дворе покинутой усадьбы он увидел скелет давно сгоревшей машины вермахта, поросший лопухами.

— Не туда, выше!

Над остовом машины возносилась огромная старая яблоня: широко раскинувшиеся ветви, сплошь покрытые цветами, казались принадлежащими другому измерению.

Единственный трактир встретил их прокуренным теплом. Под пожелтевшей бумажкой с надписью: четвертый разряд — они с удивлением обнаружили сидящих Магиерку, Старосту и бабку Форейтку, эта троица, по-видимому, приехала двенадцатичасовым автобусом. У Богдана камень с души свалился: за их столиком оставалось только одно свободное место, и вдобавок оно принадлежало деду Пецине; его Богдан и Сандра заметили только сейчас: он стоя следил за игрой в карты, которая шла за центральным столом небольшого помещения.

— Что за вымирающая деревня, что за ничейная земля? — сказала Сандра. — Десяток местных из верхушки сидят в воскресенье в трактире. А что им остается, если тут нет оперы?

Центром внимания Сандры стали игроки в карты за средним столом, предназначавшимся, по-видимому, для избранных. Чернобородый лесник с собакой, лежащей у его ног, худощавый молодой человек в очках, на вид учитель начальной школы, милиционер в расстегнутом кителе. Четвертого игрока, заведующего местным кооперативом, Богдан знал: раньше тот заведовал магазином в городке. С той поры он заметно раздобрел: когда он поднимал поллитровую кружку ко рту, то казалось, что его темный воскресный костюм вот-вот затрещит на нем по всем швам.

Столик у окна был женский: над малиновой водой и черным кофе за ним в бездействии томились супруги игроков. Следующий карточный стол принадлежал пограничникам: около них торчал совсем маленький мальчик в новых джинсах. Он не понимал их специальных картежных восклицаний, но за игрой следил увлеченно, полуоткрыв рот.

Трактирщик наметанным оком сразу же определил принадлежность Сандры и Богдана; их приход отнюдь не вызвал у него восторга: выручки от обитателей Иерусалимки никакой, только последний столик займут. Вслед за ними пришел и водитель автобуса: буфетчик ножом срезал пену, долил пива и, не говоря ни слова, покровительственно поставил кружку перед шофером.

Форейтка, вытянув свой сиранодебержеракский нос, через плечо с интересом поглядывала на игру парней в военной форме, со знаком собачьей головы в петлицах.

— Да что пограничники, это красавцы-мальчики, — сказала она без предисловия. И, наклонившись к Старосте: — С такими я бы мигом сговорилась.

— Мы тоже, бабуся, — ответил один из пограничников, не отрывая глаз от карт. — Только я не хотел бы выйти на гражданку женатым.

Игроки нимало не обеспокоились, казалось, Форейтку здесь хорошо знают. Зато Сандра радостно заиграла худыми плечами.

— А хороша борода у вас, пан лесничий. — Форейтка ткнула локтем соседа. Она немножко подвинула стул, чтобы лучше видеть центральный стол. — Только в такой бороде заводится всякое насекомое. Моль, к примеру. Но и уховертка тоже может забраться.

Лесник поперхнулся, громко припечатал карту к столу. Недружелюбно глянул на болельщика за своей спиной. Но дедушка Пецина стоял тихо и аккуратно, в игру не вмешиваясь.

— Колтун у него в бороде наверняка есть, — сказала Форейтка, не спуская с лесника заинтересованного взгляда. — Вы помните, мальчики, старого Ауэргана, ну, того, что прошлый год помер? Как он однажды сбрил бороду? И чего только под ней не обнаружилось! Чистая мусорная куча.

— Не сердитесь, дедушка, но мне действует на нервы, когда вы так за мной стоите, — сказал лесник. — Пиво деду! — крикнул он трактирщику. — И подите с ним за свой столик, отец.

Пецина получил у стойки пиво и радостно засеменил к Старостину столу; Форейтка тотчас же к нему приложилась.

— С виду можно подумать, такой лесничий только прогуливается с ружьишком по лесу, однако же и у него есть свои заботы, — тихонько рассуждала Форейтка. Но что тихо для бабки — то слышно и в соседнем доме. — Слыхала я, подцепил он гдей-то одну такую болезнь, — сказала она в моментально наступившей тишине.

— Казан, куш! — крикнул лесник и яростно запустил пятерню в свою бороду. Пес, безвинно схлопотавший пинок, взвизгнул и обиженно перелег подальше.

— Откуда вы знаете? — громко усомнился старичок Пецина.

— Учительница сказывала.

— Которая? Та, наша? — спросил Староста.

— Такую страшилу он бы до себя не допустил! Ведь он мужик в самой силе, это только от бороды он старый кажется. Учительница из Михловиц.

Пецина держал ладонь у уха, наклоняя седую, коротко остриженную голову к бабке.

— А откуда ей знать, молодой учительнице, что у пана лесничего такое дело?

— Небось поглядела! — кричала Форейтка ему в ухо.

Малыш в джинсах слушал, открыв рот. Староста ткнул соседку в бок. Форейтка, проявив понимание, перевела разговор на другое.

— Чтой-то костюм ему маловат, пану Навратилу-то! — сказала она. Вытерев губы, она кивнула в сторону лесникова соседа за столом картежников. — Он его небось шил, чтоб в церкви служить, а не в кооперации. Кооператив — золотое нно, там не красть мудрено!

— Иду! — крикнул пан Навратил и громко закашлялся, так что даже шея у него надулась и потемнела.

Милиционер на минуту оторвался от игры, рассеянно обследовал сначала бороду лесника, потом бросил взгляд на пана Навратила и застегнул верхнюю пуговку своего кителя.

— Это правда, что Навратил испортил дочку Конечного? — обратилась Форейтка с тихим вопросом к местным жителям за соседним столиком.

Сандра с упоением пила пиво. Богдан вдруг почувствовал опасение: а что, если объектом внимания Форейтки станет Сандра? Но он тут же успокоился: Форейтка на хорах ни с того ни с сего в порыве внезапной благосклонности обняла его за плечи; в