Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

же внешности… «Я постараюсь отплатить вам…» Чепуха. Душе, может быть, и не прибавляется морщинок пропорционально возрасту, и не обязательно у нее набухают вены, но у женской души иной жизненный график, и тот единственный межевой камень не может не оставить в ней глубокого следа. Душа Сандры была как шампанское — но старое, перележавшее шампанское уже не играет, не имеет аромата и не выстреливает.

— Взгляните. — Богдан взял Сандру за руку и показал глазами. Петляя вокруг здания, как будто в поисках чего-то, к ним приближалась Черная Мэри. Вот она увидела группу молодых каменщиков: реставраторы подновляли там треснувшую кладку древнего, ренессансного крыла замка.

Черная Мэри помчалась к ним, совсем чуть дыша.

— Вы, говорят, нашли под штукатуркой божественную картину… мученичество святой Урсулы! И будто из глаз у нее до сих пор льются слезы!..

Молодой каменщик с высоты лесов окинул взглядом старуху, у которой один глаз смотрел куда-то в сторону; не было сомнений, что она из Иерусалимки.

— Да вот Лойза кое-что нашел — только не божественное и не под штукатуркой…

По настилу подошел другой парень. Липа на ветру зашумела листвой, заглушила слова. Но шутка с Черной Мэри, по-видимому, продолжалась; она моталась под лесами, парни перемигнулись, один из них будто споткнулся об ведерко: струя жидкого цемента вылилась бабке на платье. В возмущении она удалилась, пучком травы пыталась очистить одежду, погрозила напоследок кулаком тем двоим, что-то кричала, но нельзя было понять что.

Богдан смотрел в землю, с минуту было тихо.

— Кто это над ней так пошутил? Перк, скорее всего…

Солнце спряталось, Сандра сняла очки.

— Нам, старым, грозят, как минимум, две беды, даже если все прочие нас минуют: мы глупеем как раз тогда, когда собираемся излучать всю свою жизненную мудрость. И осуждаем мир вокруг себя, потому что он меняется и мы в нем уже не нужны.

— Ни то, ни другое не относится к вам.

— Ну почему же? Но я никогда, как некоторые другие, не предполагала, что мир исчезнет вместе со мной, и это заставляет меня держаться за него как можно дольше.

— Эпоха бежит в своем темпе, и я вместе с ней: но только с определенного возраста я за ней не поспеваю, отстаю все больше и больше. Конь, которого я когда-то держал за узду, скрылся где-то далеко впереди, за горизонтом, мне его уже никогда не догнать, впрочем, его давно поймали другие…

— Вы спрятали мой чемодан, Богдан, и за это я дам вам один простой рецепт от старости. Не держаться упрямо ни за что: за свои взгляды, привычки, потребности; никаких стереотипов. Не принимать, как неизбежное, судьбу, которую еще можно, приложив чуточку усилий, изменить в свою пользу. А при встрече с неприятностями, от которых вы не знаете как избавиться, старайтесь перекладывать их каждый раз на неделю вперед, насколько можно — если можно, на первую неделю после смерти.

— Послушайте, — сказала она без всякой видимой связи, — надо что-то предпринять, чтобы Иерусалимка не повлияла мне на мозги. Что, если организовать постановку? Не пугайтесь, я не имею в виду, что Шлёсарка будет бегать по сцене замкового театра, опираясь на костыль, а Черная Мэри выступит в роли Джульетты. Я думаю о пьесе, записанной на магнитофонную ленту, что-нибудь смешное, — Нестроя, Гольдони или даже Тыла;[23] это можно было бы передавать по нашему радио, когда мы в столовой, а лежачим — в палаты.

— А кто будет играть?

— Только «лучшие люди» — вы, я, Майор, Магиерка, сестра Бернарда, важно только, чтобы голоса различались…

Сандра встала, Богдан повел ее в сторону Иерусалимки.

— Я голодная. Когда я влюбляюсь или что-нибудь меня рассердит, я всегда хочу есть.

Он взглянул на нее в смятении, так шутить ей не стоило бы. Но Сандра без церемоний взяла его под руку и направилась к буфету, открытому здесь недавно в связи с приближением летнего сезона.

— Чем вы меня угостите? Я бы съела сосиски.

Они уселись за один из трех столиков; крикливо пестрый слоистый пластик на фоне фасада в стиле барокко был противен Богдану, но нынешний мир молод и не привык считаться с каменной древностью, — этот новый мир с практичной душой из слоистого пластика.

— И все равно этот каменщик идиот, — сказала Сандра; из потертого сафьянового портсигара она извлекла сигарету. Богдан приглядывался к ней сбоку, в профиль она казалась гораздо моложе. Пара туристов; они осмотрели коллекции старинного фарфора и теперь отдыхают. Столик под ярким зонтиком, за спиной у Сандры возвышался замок. Надоевшее до смерти строение медленно обволакивала торжественная атмосфера; никогда еще Богдан не находил фасад вблизи таким привлекательным.

Ни с того ни с сего он вдруг почувствовал себя во власти иллюзии: там, на стоянке, стоит его «прага-альфа», они допьют кофе и сядут в машину и поедут куда глаза глядят, остановятся, где будет душе угодно… И рассердился на себя за это: если б знать… Надо было экономить; одних бутылок вина сколько вылилось в неблагодарную поповскую глотку! Нет, за углом у замка его не ожидает собственный автомобиль, но, будь у него немного больше денег, он еще сегодня пригласил бы Сандру, они сели бы в автобус и поужинали в городке, в гостинице «Три короны», как независимые, хорошо обеспеченные люди. Да что в городке, он повез бы Сандру в областной центр!

И тут он заметил на своей руке золотой перстень с турмалином. Зачем два кольца, может, хватит одного обручального? Он незаметно снял перстень с турмалином и опустил в карман.

Сандра кончила есть, хлебом вымакала остатки соуса, с наслаждением скинула под столом неудобные туфли — одной ногой об другую; чулки у нее были штопаные-перештопаные.

Богдана больно кольнуло в сердце: город! Они гуляли бы по улицам, джентльмен рядом с дамой, зашли бы на аперитив; он пригласил бы ее на ужин в первоклассный ресторан, город — это не Ветрная Льгота, кто узнал бы там в них обитателей богадельни?.. Какие чудеса позволяет сотворить горстка монет — остаток пенсии уходит на житье в одной комнате со священником; и это называется полное обеспеченье!

Пища вдруг стала тяжелеть у него в желудке; но нет, он не позволит, чтобы его прекрасное настроение было испорчено печальной ситуацией, в которой он все равно не может ничего изменить! Но желудок свело в судороге — это явно уже не связано с психикой. Он скорчился за столом, на лбу выступила испарина — как роса.

— Что с вами, вы совсем белый! — Она шумно, грубовато стала его обхаживать. — Ведь сосиски были свежие, может, выпить чего покрепче; водки, сливовицы?