Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

class="p1">Она сама принесла ему рюмку от стойки. Дурнота медленно отступала, он вытер лоб платком. Он почти не воспринимал слов Сандры. Ругал себя — так испортить утро; душа мужчины не старится, но тело дряхлеет, и это противоречие нарастает день ото дня… Водка стоит перед ним на столике, господи, во сколько же это обойдется, сто тридцать пять крон останется от пенсии, четыре пятьдесят в день: за четверть часа он исчерпал средства на много дней вперед. Никогда за все годы пребывания здесь не ощущал он бремя безденежья так остро, как сейчас; до сей поры его запросы не были чрезмерны: кружка пива в трактире, иногда чашка черного кофе, порой бутылка вина за партией в бридж — но как теперь выполнить желания Сандры?

Можно ли ей удивляться? Для почитателей было наградой, когда они получали право ее угостить. А наслаждение пищей и питьем — это последние чувственные радости, которые под конец остаются у человека…

Они не спеша возвращались в Иерусалимку. Богдан незаметно ощупывал шов в кармане, нет ли там дырки — то-то было бы весело, потерять золотой перстень с турмалином… Сандра сама предложила ему опереться на ее руку, они шли вместе, как старая супружеская чета на прогулке, бабки на скамье перед домом изумленно замолкли.

На площадке у ворот стояла машина, в окне второго этажа они увидели взволнованную Бархотку.

— Сын за мной приехал! — Она бежала по коридору. — Ах боже, Иржичек, я знала! — На лестнице Бархотка в смятении споткнулась и рухнула головой вперед; сестра Агея, сохранив присутствие духа, отбросила в сторону подносик с чаем и в последнюю минуту поймала ее. — Простите меня, — бормотала, заикаясь, Бархотка, белая как мел, — так долго сын не ехал… Ирка заплатит за чашку и за блюдечко…

Агея без единого слова упрека стала подбирать осколки посуды; подняла и одну потерянную домашнюю туфлю, хотела что-то сказать, но Бархотка уже спускалась с последних ступенек, мелко семеня и крепко держась обеими руками за перила.

Она ворвалась в кабинет, не помня даже, постучалась ли: за столом напротив директрисы сидел незнакомый мужчина. Бархотка стояла, обратившись в соляной столб, в растерянности переводила взгляд с одного на другого.

— Вы… вы приехали с моим Иркой?

Посетитель недоуменно покачал головой.

— Но ведь я из окна видела нашу машину, — сказала она, не понимая. — Ведь там снаружи стоит Иркина машина…

Директриса взглянула на ее ноги, одну в туфле, другую просто в чулке.

— Вы ошиблись, пани, вернитесь к себе к комнату. Вашему сыну я писала, я уверена, что и он напишет…

Агея уже собрала черепки, вытерла вокруг лестницу, Богдан с Сандрой, поднимаясь наверх, обменялись взглядом. Бархотка медленно брела по коридору; в руке она несла туфлю и при ходьбе слегка припадала на необутую ногу. Она шла все медленней, узкая спина резко закруглялась дугой. Вся в черном. Она не почувствовала, что ей смотрят в спину, не обернулась. У своей двери остановилась и стояла, как будто у нее не хватало смелости войти и взглянуть в лицо своей соседке.

— Может, выпьем чего-нибудь? — сказала Сандра. Они уселись под олеандром у ломберного столика. — У вас есть дети?

— Дочь.

— Она навещает вас?

— Она живет в Австралии.

Наступившая тишина требовала каких-то слов, он неохотно выдавил из себя необходимое объяснение.

— Я, наверное, никогда не умел начинать. Этапы жизни чем-то похожи на части композиции, все решает начальный мотив, он задает характер и общий тон, все дальнейшее — это только аппликация, развитие главной темы, и побочная тема уже, как правило, не спасает музыку. Когда я начинаю застегивать пиджак не с той пуговицы, то сначала ничего не замечаю, зато в конце выгляжу комично и весь набекрень… Где-то произошла ошибка, — отцовская любовь к дочерям часто некритична, что-то я упустил, вовремя не распознал; но вечер перед их отъездом в эмиграцию, когда я разом, без малейшей подготовки, был поставлен перед окончательным решением, я не забуду до смерти. По-видимому, я начал застегивать не с той пуговицы многие пиджаки в своей жизни.

Откуда-то с первого этажа донеслась перебранка двух женских голосов. Богдан помолчал.

— Это не она, это все зять, — сказал он неожиданно, но Сандра поняла.

— У молодых с нами никогда не будет ничего общего, — сказала она. — Откуда мы пришли, они не знают — а где окажутся они, этого нам не видать: так зачем все время требовать взаимопонимания? Тут дай бог самой в себе разобраться!

— Дело обстоит сложней. Молодые и старые живут в разном времени, движущемся с разной скоростью и имеющем разную ценность. И мы расплачиваемся за это противоречие. Сколько событий огромной важности вмещалось в какие-нибудь несколько часов нашего детства: тогда один день стоил месяцев нашей сегодняшней жизни. Что остается старым? Только переваривать последние крохи колоссального богатства тогдашнего молодого, роскошно «медлительного» времени…

— Что вы все делите людей на молодых и старых? Разве критерием служат лишь годы, потеря слуха или радикулит? Пока я сохраняю чувство юмора и способность вжиться в иную ситуацию, отличную от моей собственной, я не старая!

— Вам легко вживаться, вас всю жизнь учила этому сцена!..

Иерусалимка обедала. Закончилось хоровое бормотание «Отче наш», совершенное под руководством сестры Виргинии, вилки и ножи звякали о тарелки, из репродуктора лилась веселая и громкая музыка. Люди за столиками переговаривались, некоторые кричали, чтобы их слышали соседи и они сами. Но Сандра была странно тиха. Иногда она сидя выпрямлялась и будто застывала, только рука, лежащая на коленях, беспокойно крутила старинный перстень с жемчужиной, все еще молодые глаза безмолвно и безжалостно наблюдали мир вокруг. Она видела настороженный, осуждающий взгляд Шлёсарки, Софи, счастливую находкой браслета, священника, в сомнении потряхивающего над супом обвислыми щеками. Майор своим резким тенором объяснял кому-то разницу между отстрелкой и перестрелкой, Магиерка настойчиво внушал соседу, что должно все-таки быть такое вещество, которое, затвердев, образовало бы форму. Сандра уже знала, что полочка на стене, снабженная зеркальцем и несущая цветочный горшок, была делом его рук. Ревизор Фильц, сидевший за столиком напротив, увидел в этом зеркальце собственное лицо и, незаметно вытягивая худую шею, сосредоточенно и с опаской разглядывал себя в нем: подбородок, щеки, лоб, главное, лоб. Чуть поодаль был столик молчальников: еще способные воспринимать отдельные действия, они уже не в состоянии соединять их в единое целое. А еще дальше над нетронутой пищей сидела Бархотка — черная ленточка вокруг шеи, реденький пучок белых волос, сухие глаза без блеска, смотревшие в пустоту; в выражении этих глаз сегодня впервые появился будто след безумия.

А за столиком в углу одно место до сих