Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

о себе голод. Лучше всего сойти и заморить червячка. Она начала выбирать подходящий для этого дела пейзаж. Какая роскошь, самой решать собственную судьбу! Ни тебе обеда по звонку, ни церковной службы по команде патера, ни нытья Фильца из-за каждого пустяка! На этой станции она не выйдет, пруд среди полей, ничего особенного, около Иерусалимки тоже есть пруд. Лучше лес; еще несколько километров, и поезд приблизится к лесу. Если придется туго, в лесу и спать лучше, чем в чистом-то поле. Косуля и лисица также предпочитают ночевать под елкой, а не в борозде; вдобавок, в лесу бывают всякие там сторожки и в них сено. Однажды она в лесу наткнулась на зайца, спавшего в своем логове; Форейтка огрела его дубинкой и испекла в глине; ведь нож и соль у нее всегда при себе. Форейтка запустила руку в карман юбки: да, он был там, замызганный холщовый мешочек с солью, перевязанный веревочкой. Соль — основа путешествия, сбежать из Иерусалимки без соли была бы невообразимая глупость.

И на этой станции она выходить не будет: перед станционной будкой стоит рябой дежурный. Форейтка не любит рябых мужиков; ничего, республика переживет, если пани Франтишка Форейтова проедет без билета еще одну остановку.

Она действительно сошла на следующей станции и, горя любопытством, направилась в село. Очередь в мясной лавке, ага, ведь сегодня пятница. В нос приятно ударила волна колбасного запаха, бабка приложила грязную ладонь к своему алчущему желудку, стала в очередь. Времени навалом, куда торопиться?

Пятница. Послезавтра воскресенье. Тощая будет в Иерусалимке месса! Черная Мэри скрипит, будто жаба, у Шлёсарки ни на грош музыкального слуха. Дамочки все благородные, даже сигарету просто сунуть в рот кажется им мало изысканным, курят через мундштук: но если бы им привелось запеть: «Ввысь вознеситесь, песни, могуче летите вдаль», вознеслась бы от них, пожалуй, одна мощная срамота. Разве что вот эта новенькая, Принцесса Чардаша, могла бы спеть обедню, если только она не в ссоре с господом богом.

Подходила очередь Форейтки. Что глупо тратить драгоценные деньги на пищу, признал бы и страж порядка в зеленой форме; деньги желательно сберегать для приобретения иного товара: золотистого, зеленоватого, коричневатого, но главное — кристально-огневого.

Бабка вышла из очереди в лавке. В соседнем домишке выпросила краюшку хлеба, удобно расположилась за гумном на ольховой колоде, в один присест уплела краденую колбасу. Блаженное тепло в желудке сменилось временной тяжестью: почти два фунта брненской — это тебе не церковная облатка; но что однажды вошло в мой живот, то не вынюхает и полицейская ищейка.

Перед питейным заведением стояла грузовая машина, трактир встретил ее приветливым предвечерним оживлением. Бабуся уселась за стол, окинула оком посетителей, втянула в себя радостный винный дух, от которого мир делается прекрасным и розовым. Заказать выпивку за свои кровные всегда успеешь, лишь в самой захудалой, богом забытой деревне может статься, что никто не поднесет тебе кружки пива. От крестьян надо держаться подальше, это жадюги; случаются эгоисты и среди работников потребкоопа. Лучше кузнец, неиспорченная гешефтами душа бывает иной раз и у почтмейстера. Но уж лучше всего — шоферы, работающие на дальних линиях: знание большого мира сделало большими и их сердца.

Наметанным глазом Форейтка выбрала себе того, кто ее будет угощать, завела сердечный разговор: видавший виды бродяга в своем ремесле руководствуется принципом послушания. Через полчаса она допила вторую кружку и поднялась из-за стола вместе с двумя водителями грузовой машины. Жизненный опыт давно установил для нее такое правило: никогда не ночевать в селе, где за тобой остался грешок. Для порядка она спросила ребят, куда они едут. Вот удача: и она туда же! (Что бы они ни назвали, место их назначения обязательно совпало бы с угодным Форейтке: в том и заключается прелесть свободного путешествия!)

В трактир вошел человек борцовского типа, из-под плаща виднелся белый, запачканный кровью фартук. Форейтка замерла на месте. Ища взглядом свободное место, он вгляделся в бабкин крючковатый нос и шагнул прямо к ней. Она вылетела из-за стола, метнулась вбок.

— Это она, держи ее! — услышала крик за собой. Лаской скользнула между постройками, гумнами обогнула деревню и помчалась по дороге к лесу. Едут в машинах всякие эгоисты без сердца, никто не остановится ради убогой старушки! Наконец один праведник притормозил, Форейтка подбежала, для верности явственно припадая на одну ногу.

— Куда путь держите, бабушка?

Под платком, завязанным узелком под подбородком, молнией блеснула суеверная заповедь: из экспедиции, едва не закончившейся полным крахом, лучше воротиться. Лето впереди еще длинное.

— В Иерусалимку, — сказала она твердо и вполне искренне. Они быстро обо всем договорились, и бабка Форейтка оценила складной мольберт, рюкзак, рамы с полотном на заднем сиденье. Не юноша, да и машина его бегает по дороге давненько. Старый барин с белой гривой: почему это у господ художников обязательно должна быть прическа, как у вождя папуасов, чтобы им осилить такую мазню, что валяется на заднем сиденье?

Художник на ходу бросил беглый взгляд на попутчицу, такой тип среди старух попадается не часто!

— А как вы посмотрите, бабушка, на то, если я предложу вам прокатиться со мной в областной центр? С вас когда-нибудь писали портреты? Ну вот видите: в придачу вы, может быть, еще эскиз на память получите. Обеспечим вам питание и дорогу домой, в эту вашу Иерусалимку…

— Уж не хотите ли вы меня рисовать без платья, бесовское отродье? Знаю я вас, мужиков!

Художник в страхе заверил ее, что даже платка с головы снимать не придется.

Очень любопытный оборот событий, какой не часто случается в дороге; Форейтка протянула свою сухую и грязную ладошку, они с чувством ударили по рукам.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Первому заезду отдыхающих в замке в этом году предшествует физкультурный курс: Иерусалимка встретила молодежь несколько нелюбезно, с естественной враждебностью старожилов по отношению к пришельцам. Уже с первого взгляда ясно, что мы имеем дело с содружеством людей, заботящихся более о теле, нежели о душе; тело свое они выставляют напоказ с бесстыдством прямо-таки кощунственным. Они ведут себя так, словно это им принадлежит замок, и пруд, и вся окрестность; но ведь пруд — наш, даже если ни один иерусалимский (может быть, за исключением Лойзки) никогда в нем, и в самое жаркое лето, не купался. А уж шуму и гаму от них, и как раз тогда, когда приличные люди отдыхают! И что им, собственно, все смешно, этим молодым? Куда девалась строгая примиренность столетий, отложившихся в замковых стенах! Стародавнее строение уже