Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Да ведь к нему кнедлики были, я их все поела, очень уж я люблю кнедлики с хреном.

— Вы, мамаша, не поддавайтесь на Анежкины провокации. — Сын кончил есть, отер рот рукой. — Я ее насквозь вижу: ей и во сне не снилось, когда она вас сюда сунула, что ваша пенсия будет угрохана в этот дом, включая семьдесят крон!

— Франечек, нельзя так говорить, ведь это же твоя сестра!

— Прожженная бестия, вы мне не говорите! — Франтишек возмущенно поднялся, стал ходить по комнате. В рассеянности отворил шкаф, на полочке лежал банан.

— Ой, дурная моя голова, ты когда приезжаешь, я все на свете забываю, — засмущалась бабуся, — ведь это я для тебя сохраняю с воскресенья! Нас тут кормят, слава господу богу, отменно, иной раз по воскресеньям апельсин дают, а то и банан…

Франтишек сидел на белой материнской постели, с аппетитом уплетая воскресный фрукт.

— Денежки получать, а вас уже не кормить — вот что ей было нужно, — кипятился он. — Но вы, мамаша, не попадайтесь ей на удочку. Дойную корову опять в свой хлев загнать, вот что у нее на уме: исправить свою глупость, понимаете, мамаша?..

— Что тебе такого Анежка сделала, что ты о ней так?..

— Мне ничего, а вот с вами она паршиво поступает, и я этого перенести не могу, вы же все-таки моя мамаша! — Франтишек поднялся, стал искать перчатки.

— Белье привез?

Он вытряхнул содержимое рюкзака на постель.

— В прачечной ему бы все пуговицы пообрывали, да еще плати за это, — оправдывалась бабуся перед Сандрой. Она суетилась в углу у шкафа, в растерянности поглядывала в сторону соседки, наконец нащупала в ящике молитвенник, глазами показала сыну: выйдем в коридор.

Потом оба вернулись. Он надел перчатки, обнял мать. Она поцеловала его в щеки, перекрестила лоб под шлемом.

— И поезжай аккуратно, Франечек, и на работе береги себя, ведь у меня только ты один да Анежка. — Голос ее задрожал, она вытерла глаза краем фартука, который носила, пребывая в убеждении, что так она лучше сохранит свое бумазейное платье.

Сандра вышла из комнаты, прежде чем он успел с ней попрощаться. Она сбежала вниз и пошла аллеей, ведущей по дамбе. Она увидела, как он заводит мотоцикл. Бабуся стояла в воротах Иерусалимки, из глаз ее струились слезы.

Он дал полный газ, Сандра преградила ему дорогу. Не понимая, в чем дело, он затормозил.

— Сколько вам дала мать: семьдесят крон?

— Да вы что? Пятьдесят! — выпалил он и тут же понял, что попался, но было поздно.

— Знаете что? Вы отдадите мне эти деньги, а я верну их ей.

Он заволновался, поднял очки на лоб.

— И не подумаю. По какому праву… — Он упер руки в боки, раскорячившись сидел на мотоцикле. — Чего вы вообще в наши дела путаетесь?

— Ладно, я вам кое-что скажу, но только слушайте хорошенько: если вы сейчас, немедленно, не отдадите деньги, я вам устрою такой скандал, какого вы не видывали. У вас на заводе, по общественной линии, в газетах, всюду. Вы не думайте, что я беспомощная старуха из дома призрения: вы услышите про себя и по радио, причем с полным именем, не сомневайтесь!

Франтишек испытывал сильнейшее желание отшвырнуть бабу с дороги и рвануть с места, но почему-то не мог: он почуял в ней сильного противника, который выполнит свою угрозу. С кислой миной он извлек пятидесятикронную бумажку, бросил ее Сандре под ноги.

— Мамаше плевать на эту деньгу, полоумная дура! — Он нажал на стартер, дал газ.

— Ах, что вы наделали, — заплакала бабуся, когда Сандра вернулась. — Всю жизнь я детей поддерживала, для чего ж еще я на свете живу? Еду дают, и обувь почти не снашиваю, разве ж мне двадцать крон до первого не хватило бы?..

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

С самого утра на ниспадающих побегах традесканции в столовой повисло легкое беспокойство: ужин будет часом раньше, а сразу же после него… Высокая честь для Иерусалимки: художник Бурда, один из первых лауреатов после сорок восьмого года! Майор (хорошо, что во главе правления оказался такой способный организатор) уже в первой половине дня велел украсить столовую ноготками и пионами, и Черная Мэри под его руководством срезала их в саду позади хозяйственных построек. С сознанием полной ответственности он лично проследил, чтобы своевременно были заменены замызганные скатерти. К обеду он вышел в отутюженном зеленом кителе: и поскольку это было военное сукно, он позволил себе прикрепить на лацкан воинские награды. Своей шумной активностью Майор скорее повышал и без того высокую температуру Иерусалимки: но было необходимо сделать все, чтобы беседа воспринималась не как заслуга одной личности, а как мероприятие правления, действующего под его, Майора, руководством.

Даже надменная Сандра была сегодня будто немножко иной, словно дух ее витал где-то. Богдан тщетно ломал голову: ведь так ее жизнь кидала, столько ей пришлось всякого испытать — дурного и хорошего, успехов и провалов, — так она и сама говорила, — неужели и ее может выбить из колеи событие в жизни Иерусалимки, хотя и незаурядное, но все же отнюдь не историческое?

Он все снова воскрешал в памяти момент, когда впервые прозвучало имя Бурда: Сандра встрепенулась, спросила, сколько ему примерно лет — и тут же утратила к нему интерес. До сей поры Богдан несколько высокомерно полагал, что может заглянуть в души людей, окружавших его; впрочем, независимому наблюдателю такая способность была совершенно необходима. Только с Сандрой у него это не получалось: душа ее была одета броней легкого цинизма, непрозрачной, как панцирь черепахи, под которую Богдан не мог проникнуть. Неясное предчувствие шевельнулось у него где-то в затылке — так паучок, зацепившийся в волосах, хоть ничего не весит, а все-таки ощущается нами.

Он попытался осторожно завести разговор об ее прежних спутниках: ведь были же в ее жизни какие-то связи, дружеские, любовные отношения… Она скупо упомянула об одном: преуспевающий адвокат, владелец юридической конторы в провинциальном городе…

— Адвокат не вызывает во мне интереса: вы скорее притягивали людей богемы…

— Вам знакомы люди, что все знают лучше всех? Вот это он и есть: интеллектуал районного масштаба par excellence[27]. Деньги, как полагается, вкладывал в картины, его бывший однокашник, пражский историк искусств, давал ему рекомендации: и этого человека он еще просвещал насчет живописи!

— Но талант ведь льнет к таланту: неужели вас не любил актер, скульптор, музыкант, художник?

Было что-то обезоруживающее в том, как Сандра пропускала все это мимо ушей.

— Можно простить разные заскоки у людей с