Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

«В Иерусалимке сегодня большой день. Майор уже в полдень появился с орденом на груди, — записал после обеда Магиерка в своем дневнике. — Такие медали некогда раздавал государь император своим солдатикам, когда они из-за него лишались ноги, а то и разума: служили ему, значит, пока их не разорвет на кусочки. Но старушки не разбираются в этих казенных тонкостях, а из здешних старичков разве найдется хоть один с таким зрением, чтобы углядеть эдакую малость?

А еще сегодня погибла кошка Принцессы Чардаша по имени Матоуш. Можно было бы подумать, что она слопала отравленную мышь; только почему бы тогда за обедом так веселилась пани Софи, ежели она никак не причастна к кошкиной смерти?»

Магиерка не успел докончить запись, раздался стук, вошел Богдан. О послеобеденной прогулке с Сандрой не могло быть и речи: закрывшись у себя, она скорбит по случаю утраты Матоуша.

— Вы легки на помине, — приветствовал Богдана дед. — Мне надо с вами посоветоваться: можно подарить эту вещь нашему гостю — или лучше выставить в витрине?

Богдан мельком глянул на художественный продукт: король Карл IV с двухцветным псом у карловарского источника.

— Пожалуй, лучше не дарить этого Маэстро…

— И откуда в вас это разуменье: что хорошо, а что плохо? — Магиерка загрустил.

— Тут не разуменье. Сначала чувство: вещь мне нравится либо не нравится с первого взгляда, причины я нахожу потом.

— Хотел бы я иметь ваше образование, — вздохнул дед.

— Да почти никакого у меня и нет! И уж вы-то мне никак не должны завидовать. Живой ум, как у вас, не нуждается в большом образовании. — Богдан запросто уселся на постель, Магиерка, поплевав на пальцы, пытался оттереть с них чернила.

— А я-то рассчитывал, что, ежели король художнику понравится, я таких понаделаю еще; может, их взяли бы в городе — там, где подарками торгуют. Сколько там под стеклом всякой чепухи! Заработок мне не важен, понимаете ли, но в мастерской должно быть кое-какое оборудование. Есть у тебя сверлильный станок — и ты господин: будь у меня дома верстак и сверлильный станок — я бы отремонтировал полдеревни. Коловорот, конечно, хорошая вещь, но сверлильный станок ни с чем не сравнится.

Богдан потянулся к кружке на столе. Отвар отдавал шалфеем и аиром, но он не задумываясь выпил. Магиерка искоса взглянул на гостя.

— Вы не обмозговали еще то дельце, что мы с вами планировали?..

Богдан не мог припомнить никакого такого дельца.

— Да насчет нашей жизни в семье! Дорого бы не обошлось. В доме мне мастерская обеспечена, и какая разница, будет там стоять одна кровать или две? А против двух мужчин Отилька не пойдет, когда один из них вдобавок из порядочных!

«Почему, собственно, даже на пороге смерти люди держатся за эту, очень неважнецкую жизнь?» — подумалось Богдану.

— По-видимому, мы все живем, опираясь на принцип надежды, — сказал он скорее про себя. — Настоящее нас часто ранит, то, к чему мы стремимся, все время ускользает от нас, и мы постоянно откладываем на будущее достижение своих недостижимых целей. Мы готовимся быть счастливы завтра, но завтра превращается в сегодня, и мы не будем счастливы никогда…

— Пустое копание в себе я не люблю, и плакаться ко мне пусть никто не ходит. Но в доме я хотел бы иметь сверлильный станок, а для него нужен электромотор: и тогда я буду всем все ремонтировать, причем даром — ведь времени у меня будет хоть отбавляй…

С приближением вечера волнение Майора росло, как нервная дрожь у актера любительского театра, впервые выступающего в большой роли. Тех из обитателей дома, которые, вне всякого сомнения, погрузились бы после первых же слов Маэстро в шумный сон, Майор с помощью сестры Бернарды предпочел развести по комнатам: он дипломатично убедил старичков и старушек, что гость будет говорить тихо и неувлекательно. Немалую проблему представляла и Лойзка. Чтобы увести ее загодя, не могло быть и речи: она ни за что бы не далась; наконец, Майор решил взять ее под собственную опеку; если во время беседы она начнет задавать неуместные вопросы, он уж найдет тактику, как ее нейтрализовать. Телевизор в читальне будет закрыт в течение всего вечера, угрожающе объявил Майор, адресуясь к тем, кто беседе предпочел бы развлечение, не требующее мысли. Еще раз подправив цветы в столовой, он, взволнованный в высшей степени, отправился к воротам Иерусалимки, чтобы там в качестве представителя дома ожидать приезда Маэстро.

Столовую наполнял приглушенно-взволнованный гул голосов. Больших усилий стоило убедить некоторых из слушателей переодеться: они не понимали, почему на беседу надо одеваться, как к святой мессе. У столика в углу вели тихий разговор Бернарда, Агея и Виргиния в широких чепцах урсулинок; им тоже было любопытно взглянуть на живого художника. Там и сям виднелись жующие лица: некоторые тут жуют беспрерывно, с раннего утра и до ночи, хоть мягкую корочку, и больше ничего на свете их не интересует. Как когда-то на войне австрийские мужички-солдаты, припомнилось Богдану, поглощенные своими грустными мыслями, они тоже вечно жевали хлеб — перед атакой, при торжественном построении, во время полевой обедни, даже в ожидании телесного наказания…

Он незаметно наблюдал за Сандрой, сидевшей справа от него: она казалась ему спокойной, может быть, чуточку заинтригованной. Она держалась очень прямо и выглядела стройной в своем темном, необычно простом платье, которое ей шло как ни одно другое. Скорей бы уж прошел этот вечер.

Появилась пани Софи: тросточка с серебряным набалдашником, сигарета в длинном мундштуке, лиловатые, будто посыпанные мукой чулки; как всегда, последняя. Культурное мероприятие она не пропустит, но нельзя же изводить себя слишком долгим ожиданием.

Наконец в коридоре раздались шаги нескольких человек, столовая затихла в напряжении: вслед за директрисой вошел Маэстро, сопровождаемый Майором. Аплодисменты, лица расплылись в любезных улыбках. Единственный, кто не аплодировал, была Сандра.

Директриса приветствовала гостя двумя-тремя словами и скромно уселась в сторонке: она знала, что речь Майора будет длинной и нудной, направленной прежде всего на восхваление деятельности его правления. Пансионерка в цветастом шелковом платье поднесла Маэстро букет, и Майор, обратившись к гостю, предложил ему начать беседу: он, мол, верит, что разговор получится сердечный, живой, и вопросов будет много, потому что искусство никогда не обходило Иерусалимку стороной. В настоящее время здесь проживают даже два его представителя, питомцы муз Талии и Эвтерпы: пани Александра Калайова и пан…

Собственное имя Богдан уже не услышал: в одно мгновение