Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

все его внимание было привлечено к лицу гостя: тот вздрогнул, на лице его отразились растерянность и потрясение. Наклонившись к Майору, он шепотом переспросил имя; испытующий взгляд забегал по залу.

— Сандра! — крикнул он. Он поднялся из-за стола с букетом и пошел между столами прямо к ней. Сандра, волнуясь, встала. Ко всеобщему восторгу Маэстро без колебаний, с истинно артистическим презрением приличий, обнял ее и поцеловал. Он немыслимо долго ее обнимал, прижимаясь лицом к ее лицу, наконец снова усадил за столик, а сам вернулся к своему. Он не мог успокоиться, совершенно выбитый из колеи, искал слова. Наши любимые стареют у нас на глазах, это только мы не старимся. Когда побледневший Богдан оглянулся на Сандру, он увидел в ее глазах слезы.

Маэстро наконец пришел в себя.

— Я хотел поговорить с вами совсем о другом, друзья мои, но теперь я волей-неволей должен вам дать объяснение. Некоторые авторы долгие годы медленно поднимаются к своему вершинному творению, другие же им начинают карьеру. Похоже, я принадлежу ко вторым. Когда-то, когда я был молод, мне удалась одна вещь, которую я по сей день тщетно пытаюсь превзойти. Каково бы ни было мнение специалистов, автор имеет право на свой собственный суд: моей лучшей картиной остается «Девушка с кувшином», и за нее я должен благодарить только пани Сандру. Потому что для создания вещи необходим не только талант и знание ремесла, но прежде всего то внезапное озарение чувств, которое зовется вдохновением…

Из карманов были извлечены носовые платки, раздались всхлипывания и сморкания, расчувствовавшаяся публика оборачивалась к столику, за которым сидела Сандра, — ведь через ее посредство на веки вечные прославилась Иерусалимка. Лишь пани Софи была поглощена своим делом: поправляла брошь, приколотую к платью.

Маэстро наконец заговорил о процессе рождения художественного произведения, но взгляд его все время устремлялся туда, где находилась Сандра. Богдан, сидевший рядом с ней, также невольно оказывался в поле зрения Маэстро. «Девушка с кувшином»… Ему вспомнилась фотография с картины в областной газете, там тиснули несколько строк по случаю недавнего семидесятилетия художника, возможно, дань уважения земляку… Нагая девушка с кувшином на плече. Хорошая картина, обнаруживающая опасное знакомство с Кремличкой[28], по духу нечто среднее между Евой и Весной…

— Так это вы ему тогда позировали? — шепнул он, со страхом ожидая ответа.

Она кивнула, не спуская глаз с губ Маэстро.

— Когда-то мы были хорошо знакомы…

И опять нахлынуло на него давно забытое чувство: душа вдруг слабеет и умаляется, испытываемый восторг сменяется терпкой горечью. Чепуха. Какие права имеет Богдан на Сандрино прошлое? Совершенно такие же, как и она на его. Только Сандру его прошлое интересует, пожалуй, не более, чем ласточку прошлогодний снег.

— Он работал тогда художником в нашем театре, оформлял все спектакли…

Торжествующая улыбка Майора маячила там возле Маэстро; он, конечно же, плюхнулся на второй стул за главным столиком. Я пан Главный! Любуйтесь и мною! Сегодняшнее событие в культурной жизни нашего дома — дело моих, моих рук! Хоть на минуту удовлетворенное мстительное чувство: зря ты там пыжишься, пытаясь расположить к себе Маэстро, — у него голова занята другим…

Уж если и должен там кто-то сидеть — так это кто-то из здешних представителей творческого мира… Сандра? Ей несколько неудобно, учитывая странно интимное введение; но разве тут нет… Беседа между двумя художниками, увлекательная именно в силу разности их творчества… Но до этого размягченный мозг господина председателя правления, конечно, не додумается. Да и о чем мог бы рассказать Богдан этим маразматикам с остекленевшим взглядом, превозмогающим сон, — о композиции, о гармонии, об инструментовке? Или, может, о контрапункте? Да о нем, может быть, ничего не слышал и сам демонстративно скромный великан Маэстро: про художников говорят, что они полуинтеллигенты. В юности он вроде бы занимался и скульптурой; как он сам сказал, я, мол, мастер на все руки, а скульпторы бьют по камню, при этом у них сотрясается малый мозг, и они незаметно для себя глупеют, вот как боксеры или футболисты…

Богдан все чаще поглядывал краешком глаза на Сандру, он явственно ощущал прерванный контакт. На ее лице был написан интерес к другому контакту: куда девалось прежнее выражение неопределенной задумчивости — ее взгляд был чертовски посюсторонний… А ведь только утром у нее сдохла кошка!

Маэстро же, будто нарочно, вместо того чтобы рассказывать о технике ремесла живописца, плетет что-то отвлеченное на тему о вдохновении, и взгляд его все время возвращается к Сандре; он говорит о стадии повышенной производительности души, когда в мозгу художника внезапно, словно по наитию, формируется фантастическое видение будущего артефакта… Чего он сыплет своими латинизмами? Перед кем изгиляется, кого хочет удивить? Эти склеротические, продернутые лиловыми жилками, стертые старческие физиономии, розовые и глупенькие, как у грудных младенцев?

Человек за столиком кончил наконец говорить, ему захлопали, несколько уморившихся слушателей, вдруг придя в себя, бурно подключились к аплодисментам. Теперь вопросы — мучительная необходимость «творческих встреч», когда участники, тщетно напрягая внезапно онемевшие мозги, отводят глаза и мысленно посылают снисходительно выжидающего оратора ко всем чертям. Конечно, тут есть несколько человек, что могли бы нарушить затянувшееся молчание, только зачем бы скептик священник стал изображать сердечность, которой не испытывает? Все интересы Софи прямо связаны с прошлым, Майор не может припомнить, чтобы Маэстро когда-нибудь писал офицеров высокого ранга, душа Бархотки прочно взята в плен жестоким молчанием сына, ревизору Фильцу все это предприятие кажется несколько подозрительным, а Магиерка свой вопрос касательно подходящего материала для отливочных форм оставляет для доверительного разговора после беседы. Уж не ждет ли этот человек с белой, эффектно оформленной гривой, что вопрос ему задаст именно Богдан?..

Худо-бедно, Иерусалимка выжала из себя пару вопросов, Маэстро с плохо скрываемой снисходительностью ответил. Беседа окончилась, бабушки и дедушки, далеко пересидевшие свой час, полусонные, поплелись спать.

Интеллектуальная элита дома уселась за два составленные вместе стола пить черный кофе с Маэстро.

Доверительный тон разговора был противен Богдану, но более всего его раздражала благосклонность Маэстро. Не могу ли я быть чем-либо полезен пану Павлусу? Не попытаться ли выбить стипендию, у меня есть знакомство в Союзе композиторов, хоть я давно уже и не живу в Праге. Только было бы неплохо, если бы пан Павлус известил меня, когда закончит партитуру своего нового сочинения.

Богдан сидел за столом холодный и сумрачный, почти не говорил. Намеренная провокация со стороны Маэстро? Что, собственно, дает этому человеку право… Официальное признание в ту эпоху, когда государственные премии щедро разбрасывались полными пригоршнями? Приличный ремесленный уровень? Этим ему бы негоже