Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

воротам. Тогда он как-то исключительно сложно уселся на траву, сначала опустившись на оба колена. Спиной он прислонился к старому дубу с проклеванной норкой и долго сидел без движения, уставившись неподвижным взглядом на пруд. Потом нашел камешек и бросил его, зеленая гладь ряски сомкнулась над ним, окончательно и бесповоротно.

Богдан отвернулся от окна — случайный молчаливый зритель другой, скрываемой стороны души Магиерки. Почти у каждого здесь есть другое лицо — будто отвернутая сторона Луны, но мало кто из прочих пожелает ее когда-либо видеть. А если и пожелает, то скорее из чувства злорадства или для облегчения собственных страданий: несчастья соседей, даже относящиеся к прошлому, всегда способствуют умалению наших собственных бедствий.

Вот он договорился с Сандрой пойти сегодня на длительную прогулку: но время бежит, а Сандра все не выходит из своей комнаты. Уж не собирается ли она снова мучить его? Как будто за последнее время, начиная с ужина у Маэстро, она не терзала его более чем достаточно. По-видимому, недостатки более живучи в человеке, чем добродетели: свою давнишнюю капризную необязательность, усвоенную еще во времена юности и славы, Сандра привезла в Иерусалимку, хотя давно уже не было ни того, ни другого.

Их тогдашняя поездка в машине, ужин, провожание домой, увенчанное многообещающим поцелуем у входа в дом! Все свои долго тлевшие под спудом и разом вспыхнувшие надежды он возложил тогда на следующее, твердо назначенное свидание: все говорило за то, что в тот вечер будет принято решение. Александра попросту не пришла: то ли забыла, то ли не пожелала — а может быть, все это был лишь минутный каприз? Богдан добился еще одного свидания — он упрекнул ее в несерьезности, говорил холодно, язвительно, оскорбленно. Она широко раскрыла сияющие зеленые глаза и ничего не хотела понять: просто она не могла прийти, ну и что?

Теперь ты ко мне, дорогая, будто бы неприступная Александра, будешь ходить на свидания очень часто: проголодавшись, три раза в день в столовую, потом на белую лавочку перед дверью приемной врача, и на фильмы, давно сошедшие с экранов внутри страны, а может быть, и в часовню — чтобы воспарить духом, но не к собственной славе, а к господу богу.

Чувство утоленного злорадства — малоэффективное средство, чтобы удалить со дна сердца накипь неудовлетворенности; они вместе ходили на прогулки и, когда после ужина смотрели телевизионные передачи, садились за один столик; никого из жителей Иерусалимки не осчастливливала Сандра своим обществом так, как Богдана, и все же она ускользала от него. Как добиться того, о чем он все более страстно мечтал: чтобы она нетерпеливо его искала, прилепилась к нему сердцем? Что, если отбросить свои амбиции, объединить композиторский дар с Сандриным знанием профессии и попытаться вместе с ней создать оперетту? Ах, как далеко от благого намерения до действия! Напрасно он, прежде чем говорить о либретто, пытался придумать хотя бы одну легкую современную мелодию — все было тяжеловесно и несло отпечаток давно преодоленного стиля. Впрочем, и в реакции Сандры начисто отсутствовал пламенный энтузиазм: чего ради прилагать усилия к тому, в чем сама она уже наверняка не выступит…

По коридору навстречу ему шла Бернарда, уже издали он прочел в ее глазах, что она направляется именно к нему. Они остановились, она неуверенно коснулась костяного крестика на груди.

— Бархотка мне что-то не нравится, — сказала она и отвела глаза. Он смотрел ей в лицо, стоя к ней очень близко. Из сестер-монахинь Бернарда была самой младшей, он часто ломал себе голову над вопросом — что заставило эту статную, полную жизни женщину опустить над своими человеческими надеждами черную завесу отречения. Еще один отвернутый лик. В тайны прочих, если постараться, еще можно проникнуть; роковое перепутье Бернарды, на котором она в один прекрасный день выбрала странную, нехоженую дорогу прочь от мира, он не увидит никогда.

— Бархотка превращается в одно тело без души, к пище едва прикасается, чуть не три раза в ночь приходит за снотворным…

Он вглядывался в молодое лицо перед собой: оно старело, постепенно приобретая знакомые суровые, жесткие черты, которые сообщает добровольно исполняемый долг, лишенный волнений, дающих сердцу крылья.

— И мне пришло в голову — что, если нам послать Бархотке письмо, будто бы от сына?..

Богдан мысленно прикусил губу.

— Я уже сама пробовала, но пришлось бросить: ученые господа пишут не так, а кроме того, я бы наделала в письме орфографических ошибок.

— Но Бархотку на мякине не проведешь: сын в Америке, а на конверте штемпель откуда-нибудь из Чехии…

— Раз он эмигрант, он может не хотеть писать ей прямо. Ну, как будто бы он это письмо пересылает через знакомого, чтобы у него не было неприятностей. Шофер машины, что привозит продукты, мог бы бросить письмо в областном центре…

Потом в комнате сестер, за закрытыми дверями создавалось послание, полное успокоительных слов; Бернарда и Богдан пытались припомнить все, что когда-либо слышали о жизни Бархотки и ее сыне-доценте, изобретали максимально правдоподобные обороты речи; им играло на руку то обстоятельство, что номинальный отправитель из предосторожности не выходил за рамки общих фраз и не вдавался в детали. Совместная стилизация стала напоминать увлекательную игру, при которой оба партнера козыряли идеями. В какой-то момент Богдан даже громко засмеялся, Бернарда взглянула на него изумленно и как-то сразу поостыла, Богдан после этого старался не глядеть ей в лицо.

Стрелки часов на замковой башне бежали сегодня быстрей обычного. Богдан бесцельно прошел несколько раз мимо дверей Сандры, потом пошел в читальню, зачем-то заглянул в столовую. «Я веду себя, как гимназист», — подумал он со стыдом, и ему стоило труда подавить в себе юношеское волнение, когда он наконец увидел Сандру.

Они шли предвечерними лугами, у края леса медово пахло подмаренником. Птичьи гнезда переполнялись голодным криком, в зеленых хлебах было обещание близости щедрого лета. Но в ящике столика Бернарды лежало запечатанное письмо с наклеенными марками: как может коротенькое письмецо отбрасывать на душу такую длинную тень?

Самая ликующая пора года — перелом весны и лета… Сколько раз еще? Позавчера дедушка Пецина радовался аромату природы вокруг себя: но мгновенье, короче, чем вздох, — и наступает холодная темнота, которую никогда уже не осветит солнце. Можно ли утешаться тем, что последняя секунда сравняет все амбиции и обиды, одинаково справедливая и одинаково жестокая по отношению к сильным и слабым, к создателю Девятой симфонии и рядовому обитателю Иерусалимки, прозванному Композитор?

— Какой смысл, Сандра, имеют все людские стремления, если мы покидаем и лучшее из созданного нами?

— Не знаю. Может, и никакого.

— Но ведь от