Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— А что как там нынче холод? — Черная Мэри поплотнее закуталась в шерстяной платок.

— Что ж вы в дорогу-то не оделись потеплей? Такие легкие тряпочки! Ведь простудитесь мигом! — обнаглела Шлёсарка.

Пани Софи даже не удосужилась поискать острое словцо для ответа: трепетное ликование в ее душе влекло за собой необыкновенную снисходительность.

Маленькими шажками прибежала Бархотка; оборачиваясь во все стороны, искала, с кем бы поделиться невыносимой тяжестью великого облегчения. Она прошла мимо Богдана, будто не видя его (с того злополучного вечера, когда он после беседы Маэстро держал речь в коридоре, Богдан для нее не существовал, хотя сейчас уже было ясно, что он оказался прав).

— Письмо от Ирки, представьте себе! — бросилась она к Софи. — Что он наделал, несчастный ребенок! Слава богу, хоть жив и здоров…

— Через полчаса уходит мой автобус, а мне все кажется, что я забыла что-то важное. — Пани Софи передала письмо Бархотки Майору, сама в волнении поглядывала на часы. А затем случилось небывалое: Софи всем по очереди подала руку, она не слышала собственных прощальных слов, ей стоило труда сдержать слезы умиления.

— …Только местами Ирка пишет как-то странно, он никогда не писал таким высокопарным слогом. Чего только эта эмиграция не делает с людьми! Ведь все у него тут было! Скоро стал бы профессором… — Бархотка семенила подле Майора, он намекнул ей, что позднее они совместно обсудят ее письмо.

Только директриса, сестры, Богдан и Майор по долгу службы провожали пани Софи до автобуса. Издали эту сцену наблюдало несколько постоянных «сидельцев» перед домом; до некоторых из них едва ли дошло, что они стали свидетелями выдающегося события в истории Иерусалимки.

— До чего ж пронзительный холод, — сказала Черная Мэри, когда шум автобуса постепенно растаял в аллее на дамбе. — Если не потеплеет, надо будет сказать, чтоб затопили, и сразу станет уютно.

— Трястись в поезде три или сколько там дней, больно надо, — сказала Шлёсарка. — Вы только гляньте, как все небо обложило; этот дождь надолго…

Дождь перестал, еще до обеда выглянуло солнце. Воздух был чист и прозрачен, дали, вдруг резко приблизившиеся, манили, в них была смутная тоска, бередящая старые раны.

«…Не мешало бы выяснить, — из комнаты Фильца доносились удары по клавишам пишущей машинки, напоминающие одиночные злобные выстрелы, — какими путями добралась изворотливость гражданки Виттингер Софии до самого моря братской Болгарии. Как удалось вдове австрийского полковника при явно незначительной пенсии…»

Фильц безнадежно застрял на мели аргументов; телефонные провода перед окном были, как бусинами, унизаны каплями дождя, одна из них переливалась всеми цветами радуги. Фильц еще раз-другой гневно метнул литеру на бумагу с жалобой, и машинка в изнеможении замолкла. Ревизор согнулся в три погибели и с минуту сидел неподвижно, свесив руки, вперившись в пространство. Наконец он вырвал лист из машинки, скомкал и бросил.

— Вы сегодня что-то желтый, пан ревизор, — сказал дед Магиерка, встретив его в коридоре и озабоченно вглядываясь ему в лицо.

— Последствия заключения. Все это последствия моего длительного пребывания в тюрьме как участника второго сопротивления…

— Со мной когда-то на шахте «Гедвика» ездил кочегаром некий Франта Кацелу. Работяга-парень, но вот имел одно чудное свойство: ужасно завидовал, что у меня новые кожаные сапоги, — резиновых тогда еще не делали. Он был уверен, что, будь у него такие сапоги, ему наверняка досталась бы мясникова дочка Фанча. Поверите ли, пан ревизор, этот парень от одной лишь зависти схватил желтуху! А пока он болел желтухой, мясникову Фанчу сговорил молодой проходчик, мастер по внутренней обкладке труб, и я бы сказал, также хороший специалист по их протяжке…

Полуденное солнце ярко играло на обеденных столах. Ах, как неприятно щурить глаза, ослепленные белизной скатерти.

— Когда солнце так печет, это всегда к дождю. И может он идти несколько дней кряду. Даже неделю может идти! — сказала Черная Мэри, пряча голову в тень.

— А как сразу тихо стало, когда она отвалила, — сказала Шлёсарка и посмотрела на опустевшее место за столом, где сидел Богдан.

— У моря будет солнце, — сказал Майор, добавив себе супу. — Тучи образуются только над континентом. — Я-то поездил по морям, друзья; ведь по пути из Владивостока я обогнул весь земной шар!

Новый пансионер Григерек подарил Майора внимательным взглядом из-под косматых бровей. Только вчера он убрал наконец боевые награды в коробочку с плюшевой подкладкой; на пиджаке от них осталось слегка потертое место.

— Еще подцепит там какую болезнь в воде; мало ли кто там купается! — рассуждала Шлёсарка. — У нас тут все всех знают, а там — что с кого возьмешь, если вернешься весь в парше?

— Она, может, и плавать не умеет, безумная бабка!

— А срамота-то показываться в купальнике, во бесстыжая! Будь я директрисой, я бы ей попросту не разрешила, ведь это пятно на всю Иерусалимку.

— Воистину! В часовне мы молимся: «Мария, всех добродетелей царица!», а старуха, одна нога в могиле, будет там прогуливаться в трусах, как девка!

Нехорошее слово просилось деду Магиерке на язык, но он сдержался. Будь мудрей, чем другие, но не говори им об этом.

— Только привезла бы она мне ракушек, — произнес он вслух. И, наклонившись к Перку: — Подштанники у меня все равно износились. Так что держу в голове такую идею: корабль из глины, паруса из этих самых подштанников, а борта обложить ракушками — ведь это же морское судно.

— Соответствует фактам, — со знанием дела включился в разговор Майор. — Киль корабля обрастает лишаями, и стоит большого труда удалить их, чтобы не снижалась скорость. Когда мы во время нашего кругосветного плавания стали на якорь в Панаме…

Григерек, сидевший через два стола от Майора, громко закашлял, и Майор, глянув в том направлении, почему-то умолк.

— Лучше бы Софи тебе вместо ракушек сразу привезла лишаев, — сказал Перк Магиерке. — Корабль тогда будет в точности как настоящий, а потеря скорости в витрине ему не повредит.

Богдан громко рассмеялся.

— Мой батя говаривал: кто остер на язык — тот ндравом не вышел, — бросил Магиерка. Но Перк сидел за столом неподвижный, нахохлившийся, как василиск, только хитроватые глазки светились беззвучным внутренним смехом.

Вошла директриса с букетом в руке, за ней — Виргиния и Агея. Обедающие в ожидании смолкли; знакомая всем процессия направилась к столу, за которым сидел ревизор Фильц. Администрация дома поздравляет его с сегодняшней круглой датой, желает ему крепкого здоровья, хорошего настроения и многих лет заслуженного и, главное, приятного отдыха… На столе перед ошеломленным Фильцем появилась бутылка вина, коробка виргинских сигар, Агея побежала за вазочкой для