Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Это неслыханно! — Майор за столом запахнул полы своего зеленого кителя. Но Григерек в волнении встал, протянутой рукой указал Майору на грудь.

— До последней минуты ты торчал в лагере для военнопленных, в чине австрийского офицера, свято соблюдал присягу государю-императору, когда кайзер давным-давно отправился на тот свет!

— Это низкое оскорбление! — Майор встал, уши его полыхали. — Все наше правление ты оскорбил в моей особе, отмеченной печатью трагедии! Раскол в рядах братьев-легионеров! На инсинуации такого рода есть только один ответ: я подаю в отставку с занимаемого мной поста! — Майор пошел прочь, его чеканный шаг сделал еще более выразительной гробовую тишину.

— Для раскола должно быть по меньшей мере два брата. А ты никогда братом и не был! — кричал ему вслед Григерек, голос его сорвался. — Не был! — Он топнул ножкой, свирепый, пышущий злобой, самый низенький среди присутствующих.

«Ненавидящий грехи ненавидит людей», — Магиерка горестно покачал головой и наклонился к Перку.

— Никогда не верь людям с тонкими губами и ноздрями будто из бумаги! — Он кивнул в сторону Григерека.

Фильц во главе стола уныло свесил руки между колен.

В эту минуту из-за стола встала Сандра.

Когда ко дню мне прибавляешь день

и третий к ним даешь, —

ты, будто щедрости дивясь своей,

на стол кидаешь гулкий медный грош.

Подайте кружку тому вон — пусть тянет

он эту влагу жизни во славу.

И пусть на краешек кружки слетится

рой чертенят-шалунов, что так любы ему;

а как допьет, ему поставлю вторую чару, а может, и третью —

ведь неизвестно, когда настанет час отойти ко сну…[34]

Сандра кончила читать, подошла к верхнему торцу стола, демонстративно предложила ошарашенному Фильцу руку и повела его к выходу, идя через центр столовой. Юбиляр уносил полученные дары и пустые бутылки, кто-то отворил им дверь, дал пройти, и Фильц поблагодарил, учтиво наклонив голову. Сандра искоса взглянула на Магиерку: он смотрел на нее, приоткрыв рот, рука невольно тянулась почесать за большим обросшим ухом.

В своей комнате Фильц поставил на стол вазочку с букетом, по бокам — пустые бутылки, в центре поместил коробку сигар. Начал ходить по комнате — без цели, туда и сюда. На нёбе он еще ощущал вкус вина, в вазочке пряно пахли свежесрезанные гвоздики. Вдруг Фильц остановился, подбородок его сморщился, как у ребенка, он прильнул лбом к шкафу и расплакался.

В такой позе и застал его сосед. Фильц живо отвернулся, делая вид, будто с интересом смотрит на повозки комедиантов, с дребезжаньем катившие по дороге мимо Иерусалимки, — куда-то на сельский праздник. Он стоял у окна, держась за медную ручку, и глядел вслед фургонам, но все усилия его были напрасны: худые плечи сотрясала мелкая дрожь, по впалым щекам ручейками бежали слезы.

— Что случилось? — недоуменно спросил сосед, чувствуя себя задетым.

Фильц только отрицательно покачал головой; в эту минуту ему хотелось бы побыть одному, но благодеяние в виде одинарных номеров не относится к привилегиям приютов. Молчание соседа содержало в себе вопрос, в нем читалось раздражение, а сегодня был день откровенности.

— Остался старым холостяком, никого у меня нет… Поверите ли, я за сорок лет впервые получил подарок!

— Ну, ничего особенного не произошло, — сосед хмурился, — вина вам досталась самая капля…

— А стихи… Она довела меня от столовой до самой комнаты… Вам этого не понять: артистка с таким именем…

Иерусалимка готовилась забыться в послеполуденной сиесте, сегодняшние треволнения явно сократят многим людям сон. Солнце на дворе пекло, за окнами ликующе носились ласточки, которым знакомы иные края; где-то там вдали плещется синее море. Немногие из здешних обитателей своими глазами видели море, но счастье — редкий и разборчивый гость, и двери некоторых оно ухитряется обходить сторонкой в течение всей их жизни.

По коридору плелась, прихрамывая, осиротевшая обитательница комнаты Софи, держа в руке широкополую соломенную шляпу.

— Софи из-за всех этих волнений забыла шляпу. — Она остановила Шлёсарку. — Может, послать за ней вдогонку? Она так беспокоилась, что ей напечет голову южное солнце…

Шлёсарка неподвижным взглядом смотрела на соломенную шляпу с широкой выгоревшей лентой, с букетиком матерчатых цветов сбоку. Отдаленное воспоминание: когда-то в юности она, деревенская девчонка, получила в подарок от барыни-дачницы похожую шляпу — но та была еще роскошнее, цветов на ней был целый палисадник. В Праге она поступила на службу (уже договорилась) в одно богатое семейство: это место вызывало зависть всех девушек в деревне. Новая хозяйка, в чрезвычайно простом, строгом платье, с ужасом обозрела шикарную шляпу, сжала тонкие губы:

— Вы, по-видимому, ошиблись адресом, мадемуазель, шантан за углом…

Лицо Шлёсарки скривилось: сегодня ей было хуже, острая боль пронизывала ногу от голени к бедру и вниз до самой ступни.

— Делайте с этой шляпенцией что хотите, мне мозги никакое морское солнце не напечет…

Магиерка, вместо того чтобы спать, извлек из шкафчика дневник.

«Человек — жестокий, но интересный для изучения бракодел, — писал он угловатым, слегка разбросанным почерком. — Большинство тех, кто живет под кровом Иерусалимки, что-то сделали не так: то, что их здесь на старости лет обеспечили, не победа их, а проигрыш. Временные жители вроде меня не в счет. Однако же в старости ошибки трудно исправлять, и если тут люди друг с дружкой лаются, так это скорей от бессилия и оттого, что сердятся они больше на себя, чем на других. Видит бог, что, только когда дело идет к концу, до нас доходит, с чего надо было начинать. Но разве жизнь — еще не напечатанная книжка, в которой господин писатель может вычеркнуть хоть все начало целиком и написать заново и гораздо лучше?

В этом доме, пожалуй, было бы лучше всего о многих вещах позабыть. Но только, когда ты дедушка, ты можешь забыть, куда очки положил, а вот то главное, что ты в жизни не так сделал, не забудешь, нет.

Бедненький Майор! Если бы он как председатель действовал маленько поумней, он бы людей водил на веревочке! Мало ли существует разных приманок, на которые клюет любой, не говоря уже о тех, кого злой ревматизм, катаракта либо просто возраст сделали ни к чему не пригодным. Например: сделай над собой небольшое усилие и будь приветлив далее с бирюками. Никогда никому не говори, что он ошибается: вполне достаточно, что ты это знаешь сам. Зануду за что-нибудь похвали: ничто так не нравится зануде, как если похвалить в нем те качества, которых у