Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

рогоза, только что нарванного у пруда; комната напоминала ток во время ручной молотьбы. Богдана заинтересовал шарообразный колпак на лампу, отвинченный Магиеркой с потолка, наполовину оплетенный толстыми стеблями, словно бутылка кьянти.

— Летняя шляпа для нашей пани директрисы, — объяснил Магиерка. — Что, разве наша пани Петрашова хуже пани Софи? Разве она не имеет такого же права поехать к морю и оказаться в опасности получить солнечный удар? А трава скоро пожелтеет, так что и не отличить от настоящего лыка! Труднее всего дались мне поля: тулью сплести — плевое дело. А что у нашей пани директрисы голова будет как раз с абажур, я точно приметил, когда она вчера сюда явилась и обругала меня, что у меня тут вечный свинюшник.

Магиерка работал спорыми, отточенными движениями, Богдан с рассеянным любопытством наблюдал. «Чего я здесь, собственно, ищу? — вдруг подумал он. — Просто хочется поговорить? Нет. Скорее всего, здесь есть что-то, чего мне самому не было дано. Уж не гармонии ли?» — подумал он горько. Но щепотку вдохновения иной раз отсюда уносишь, хотя и не того, которое тебе нужно в первую очередь.

— Вы читали, какого успеха опять добилась наша страна? В Голландии! — проговорил Магиерка, не поднимая глаз от работы.

Богдан ждал, что последует дальше.

— Народная музыка из Краслиц. Первая премия, золотой металл выиграли.

Дед долго выбирал стебель подходящей ширины.

— Я вот написал нашим насчет того, как там, мол, поживает Ярабачек. И чтобы музыканты не торопились искать себе дирижера. Потому как я одного знаю… Теперь жду от молодых ответа.

Богдан уже собрался было заговорить, но снова промолчал. Неправда, что только юность строит себе иллюзии: старость, возможно, нуждается в них еще больше. Зачем отнимать их у Магиерки преждевременно?

Дед зажал в губах пучок травы и выглядел как морж с зелеными усами.

— А что ваша дочь?..

Богдан растерянно поднял глаза на белый венчик дедовых волос, пожал плечами.

— Живет, воспитывает сынишку…

В наступившей тишине раздался крик петуха — где-то на заднем дворе — конец у него не получился.

— Пишет она вам?

Сам не свой, Богдан встал и начал медленно прохаживаться по комнате.

— Не слишком часто.

Магиерка доплел донце, край травяной основы предпочел закрепить ниткой, чтобы не распустился.

— Да ведь и ей вертеться приходится будь здоров, как вашего зятя хватил… удар, что ли?

— Инфаркт.

Магиерка пытался приспособить пяльцы, у него уже был вышит ряд содержательных картин и для производства тульи шляпы.

— Кому приходится вертеться, у тех не остается времени на писание писем, — сказал он.

Богдан прервал свое движение у окна. Однородно-серое, низко нависшее небо соединилось с заплаканной землей частыми ниточками дождя.

— Люди к вечеру устают, как лошади, — говорил дед, не разжимая зубов, в которых держал стебель. — Может, они и думают про то, что надо бы написать, да не могут. Просто они так измотаны, что не могут, и все.

Наступила тишина. Магиерка с некоторым беспокойством поглядывал на неподвижную спину Богдана. Между тем сплел кусок тульи.

— У нас тут больше времени для всяких размышлений. А тем, которые там, снаружи, молодым, кто знай успевай поворачиваться, им некогда заниматься нашими мыслями.

Петух на дворе настойчиво кукарекал, но в конце неизменно срывался, фальшивил.

— Когда петух вот так шумит, это к перемене погоды. — Дед кивнул в сторону двора, хотя стоявший к нему спиной Богдан не мог этого видеть. — А поелику хуже уже быть не может, то, скорее всего, погода переменится к лучшему.

— Это еще ничего не значит, если кто-то долго не пишет, — заговорил он немного погодя, будто убеждал себя самого. — Обыкновенно это означает, что просто у того, ей-богу, нет времени… Хм, длинной травы уже нет, а плести тулью из шмотков не годится. — Он переменил тон, и у Богдана отлегло от сердца. — Была бы эта шляпа для кого-нибудь, а то ведь для нашей пани директрисы!.. Знаете что? Сбегаю-ка я за рогозом сейчас.

Они вышли вместе, и сердце Богдана забилось. По коридору своей девичьей походкой шла Сандра. Вечно юный восход дня: как ей удается не стареть? Может быть, оттого, что она видит то, что происходит, в то время как другие — по большей части то, чего ждут впереди, и одно разочарование сменяется у них другим?

— Пожалуй, надо продолжать предварительные репетиции, а то мы и до рождества не добьем «Дочь поджигателя». Сегодня все равно ничего лучшего не придумать. — Она глянула в окно.

— Через пятнадцать минут в клубе, ладно?

Умная, все понимающая Сандра, он не ошибся в ней: вчерашнего дня как будто не бывало. Она раздала роли, послали за Бернардой, они расселись за двумя столами.

— «…Я стоял снаружи позади строения и не мог пошевелиться, ноги мои налились свинцом, — читал Магиерка роль Валенты. — Я глядел, как весело рвануло пламя из окна; но тут меня вдруг схватило за сердце, и будто бы покойница в окне показалась и пальцем загрозила…» — Чем дальше читал Магиерка, тем больше хмурился. — «И вступило тут мне во все члены, и побежал я в поле… побежал, а за мной били в набат…» Нет, это уму непостижимо, поджечь собственную хату.

— А этого в тексте уже нет, пан Магиерка. — Сандра подняла голову от бумаги.

— Нет-то нет, но вот, что там есть, я уже не буду говорить. Еще не хватало, чтобы наши молодые боялись, что я им подожгу новенький дом!

— Но ведь это же пьеса! Нельзя все относить к себе!

— А только что вы говорили — надо больше переживать, вот я и переживаю.

— Вжиться в роль, разумеется, но вы не можете вставлять в текст собственные комментарии! Продолжим!

— «Несчастный отец, о чем ты думал?» — произнесла Сандра слова из роли Розарки.

— «О чем я думал?» — читал Магиерка. — «Кровь во мне взыграла, и ты несешь половину вины моей»… Но это же несправедливо! Как бы это моя дочка могла нести половину моей вины, ежели я сам дом поджег? То есть я не поджег… Черт! Все у меня в голове смешалось…

— Я с вами с ума сойду. — Сандра сложила руки на коленях. — Перерыв!

— Но я же вас спервоначала упреждал, что играть на театре — не для рабочего человека. — Магиерка набил себе трубку. — Я водил вагонетки от экскаватора до отвала и обратно, а это дело серьезное: при этом никакого тебе театра…

Голова Магиерки, напоминающая голову святого апостола Петра, начала окутываться облаком махорочного дыма. Сандра в углу объясняла Богдану, в какой тональности ему следует произносить текст.

Они продолжили репетицию сценой Антонина и Розарки.

— «…А есть у вас уже какой-нибудь поклонник,