Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

что бы их ни постигло, остаются составной частью жизни, этого биологического роения, представляющего движение мира, в котором рост превалирует над умиранием, а сильный голос юности, всегда идущей в наступление, заглушает воздыхания старых и убогих. Иерусалимка как будто оберегает своих питомцев от уколов и небрежения со стороны тех, кто остался снаружи. Но, странное дело, избавляя их от контактов с внешним злом, она одновременно лишает их контакта со счастьем; регулярно сменяемое постельное белье и обеспеченные две тысячи семьсот калорий ежедневно не возместят того, что некоторым людям нужно для довольства: вместо тщательно стерилизуемого доживания — острая приправа импровизации с неизвестным результатом, вместо серенькой обеспеченности — пестрый риск выигрышей и потерь.

«На что ты жалуешься, — пришло вдруг в голову Богдану, — разве тебе Иерусалимка отказывает в потерях?»

И все-таки есть искра надежды. Сандрин чемодан под кроватью в комнатке Итки. В угаре торопливого бегства она, наверное, совсем забыла об его существовании. Помешает ли ей стыд вернуться за ним? А может, однажды подъедет к Иерусалимке старый автомобиль, из него выйдет только Маэстро, разжалованный ради этого случая в скромного курьера Великой Артистки. Изменилось бы что-нибудь, если бы из машины вышла Сандра и с обезоруживающей самоуверенностью направилась в комнату Итки? Вряд ли — разве что Богдан получил бы шанс бросить ей в лицо свое молчаливо-спокойное ледяное презрение.

Человек, рожденный для непрерывной цепи неудач, должен держаться поближе к земле: падения со значительных высот болезненны, а иногда и смертельны. Ситуация, достойная Дон-Кихота: быть выбитым из седла наглым соперником, которого ты сам, по собственной инициативе, организовал против себя.

Среднего человека утешает, по крайней мере, сознание, что никому на свете не сиротливо так, как великану: но чем утешаться тому, чей рост выше среднего?

Губы Богдана тронула ироническая усмешка, адресованная ему самому, да так и осталась там. Не строй себе иллюзий, это не твой случай… Он постарался сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. Мужчина не имеет права поддаваться горю.

Постепенно до его сознания вновь стали доходить обычные зрительные образы: старый доктор из замка, подрабатывающий к пенсии обслуживанием пациентов из Иерусалимки, в своей плоской шапочке медленно брел на прогулку в луга. По аллее приближалась машина из пекарни — везла в их дом свежий хлеб.

От Иерусалимки к городку весело вышагивала Форейтка, хлорвиниловая ядовито-зеленая новая сумка через плечо как-то не вязалась с ее общим обликом бродяжки. Остановилась — ее внимание привлекла собака, прыгавшая на ствол одного из дубов на дамбе. Богдан увидел, как Форейтка подошла, сунула руку в отверстие, выдолбленное клювом какой-то птицы, и что-то оттуда извлекла. Развернула бумажку, понюхала содержимое и, по-видимому, осталась довольна, потому что опустила сверток в сумку. Собаку, обманутую в ожиданиях и прыгающую вокруг нее, она отогнала камнем и решительным шагом странника, которому в самом начале пути улыбнулось счастье, направилась к зеленым горизонтам.

Вот еще один человек, способный вырваться из опостылевшего места, когда ему заблагорассудится; только Богдан остается здесь, прикованный к Иерусалимке неспособностью бунтовать против судьбы и против себя самого. Еще одна из его сумасбродных иллюзий — о его будто бы непричастности к этому дому. Чепуха, он ничем не отличается от его рядовых обитателей. С годами старческий ум все более уподобляется интеллекту ребенка — ребенок тоже не любит выделяться. Он хочет выглядеть, говорить, одеваться и действовать как остальные: покровительственная окраска, обеспечивающая безопасность в стае… Богдан напрасно сжимал зубы, мускулы лица дрожали от нарастающего чувства бессилия, и вдруг на глазах его выступили слезы. «Зачем я не маразматический старик с размягченным мозгом, чтобы уж все у меня вызывало идиотическую улыбку, абсолютно все, даже собственная глупость?..»

— …Если так пойдет, Иерусалимка быстро опустеет, как муравейник к зиме, а сейчас ведь только лето! Давеча Принцесса Чардаша, теперь вот опять Форейтка. — Дед Магиерка вскоре доставил свежую информацию в комнату Йонаша. Он нарочно замолчал, давая Йонашу возможность оформить мысли. Ответ последовал нескоро.

— Люди нынче неблагодарные. Сколько их там, снаружи, ждет, всячески покалеченных, когда же наконец возьмут их под крышу Иерусалимки! А те, которые под ней счастливо обретаются, опять из-под нее бегут. Все это вечное людское непостоянство!

— Я сразу понял что к чему, когда бабка стала шарить в шкафчике электрочасов и в старой печке в ванной, которую давным-давно не топят.

— Беспокойся о настоящем, а бог пусть беспокоится о будущем, — сказал Йонаш. — Если уж и пан патер не может растолковать им, дармоедам, то не мне же им внушать, что голода не предвидится? Но на печку Форейтка шла наверняка. Как я мальчишкой ходил наверняка в чудотворную часовню и проволокой вытягивал из-под решетки крейцеры. Один раз там даже был шестак[36].

— Дева Мария не такая дешевка, чтобы исцелять за крейцер, — рассудил Перк, которого ревматизм вновь приковал к койке. — А шестак, наверно, случайно провалился сквозь решетку у кого-то, кто хотел его в часовне разменять. Но теперь ты не можешь ожидать исцеления от девы Марии, раз ты ее в юности обворовывал, вместо того чтобы внести свою лепту.

Указательный палец Йонаша подпрыгивал над одеялом, лицо потемнело от строгой сосредоточенности.

— Хотел бы я знать, куда теперь пойдут Форейткины порции, вот что хотелось бы знать. Принцесса Чардаша дала подписку. Ладно, ее могут сразу же снять с довольствия. Но насчет Форейтки никогда не известно, когда ее с полицией привезут обратно: для нее на кухне всегда должна быть наготове еда. Но вот куда пойдут ее порции сегодня и завтра или, к примеру, послезавтра? Не могут же они посылать ей паек неизвестно куда, разыскивать бабку по всей Чехии, чтобы не сказать, в Польше.

— Как так — Польше? — удивился Магиерка.

— А, тебя тогда тут еще не было, а может, и Перка не было. Бабка убежала в четвертый, не то в пятый раз, у пани Петрашовой лопнуло терпение, и она добилась, чтоб Форейтку перевели в другой дом, на другом конце страны, где-то у северных границ. Само собой, Форейтка и оттуда бегала — гоп, и уже она в Польше. Заграница ей казалась заманчивей. И все ее нам возвращали через границу по этапу, пока это не осточертело уже той пани директрисе и она официально перекинула старуху обратно в Иерусалимку во избежание… как это говорится… международного конфликта.

— Правильно, — согласился Перк. — Если уж экспортировать, так что-нибудь такое, что делает нам честь — куропаток или шлифованное стекло, но экспортировать бродяжек? С точки зрения нашего правительства Иерусалимка для Форейтки безопаснее: навостри бабка лыжи снова через границу, колючая проволока не даст ей уйти в Германию…

«Бабка Форейтка наверняка