Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

вернется из своего фруктового побега, потому что, с одной стороны, изголодается, а с другой — опять же, частая потребность в переменах относится и к ее бродяжничеству, — записал в тот день после ужина Магиерка в своей тайной летописи. — Но вот кто не вернется, так это будет Принцесса Чардаша, потому что она очутилась здесь по ошибке. Говорят, ошибка не считается, — но это не всегда, и не такая, при которой кто-то другой чуть жизни не решился. Пусть свет тебе клином сошелся на новом любимчике, но не найти минутки написать пару строчек старому, — этого я Чардашке никогда не прощу. А я-то ей, прошу покорно, припер кошку из самой Ветрной Льготы, и, если бы она опять загадочным образом загнулась (кошка то есть), я бы ей, старый дурень, достал другую в Оупице: там мне кошки кажутся более откормленными. Только сумасбродная баба сумасбродствует вдвойне, когда речь идет о мужике, будь у нее в шкафу хоть одеяние святой Терезы (скорее Дороты)[37]. Детишкам в букварях пишут разные трогательные рассказики о праведных и благодетельных бабушках с мешочком, полным кишмиша. Видели бы детишки бабушку Калайову Александру, когда она кормит кишмишом облезлого Мастера, с декольте до пупа! Ох, до чего же я сердит!

Посмотрим, однако, на дело с другой стороны. Нет худа без добра, гласит народная мудрость. Сердце Композитора исходит слезами, но сердце по самой натуре своей орган, как говорится, безрассудный и часто бывает с разумом не в ладах. Не знаю, не знаю, поможет ли здесь щирица — Amarantus caudatus или отвар из цирцеи крапчатой. Разум должен бы подсказать Композитору, что в бегстве Принцессы Чардаша, может быть, его счастье: баба ведь только отвлекала его от мысли стать дирижером в нашем селе и жить вместе со мной в нашем новом доме, а это было бы для него спасением. Кто знает, может, он в конце концов и поедет во главе нашего оркестра куда-нибудь на европейские состязания? Да и я, возможно, при такой поездке пригожусь — если надо будет починить, к примеру, лопнувший геликон и т. п. И по Чардашке Композитор тогда вздыхать не станет; зато завздыхает она, когда у нее сдохнет кошка: кто ей в один момент раздобудет новую gratis, да еще с доставкой на дом, как к тому был всегда готов ее бывший друг и сосед Магиерка Йозеф?»

По коридору приближались шаги, остановились, Магиерка сунул хронику в ящик. В дверях нерешительно, появился Богдан. Серо-желтое, будто погасшее лицо, измученные глаза без блеска. Магиерка предложил гостю размятую сигаретку, сам стал набивать себе трубку.

— У вас вид, словно у вас живот болит. Маленько душицы найдется у меня тут — не включить ли кипятильник?

— Не включайте, — глухо сказал Богдан. Неуверенно поставил на стол бутылку.

Магиерка опустил очки со лба на нос.

— Боургогне, — прочел он. — Никак, из Франкрайха? — Глазки его засветились, он засеменил к умывальнику за стаканчиками. — Спаситель от бед и утешитель в нищей старости, товарищ наивернейший, единственный напиток, имеющий душу, и вдобавок душу родственную, разве мы оба не повышаемся с возрастом в цене? Это, черт возьми, лучшая душица! — произнес он вслух. — Такую вещь я ставлю выше, чем бедренец с чемерицей, вместе взятые! — Он налил Богдану и себе, без приглашения чокнулся.

Если мы опустились на дно, у нас есть одно важное преимущество: вниз уже некуда идти, значит, все пути ведут наверх, а путь наверх — это надежда. За лучшие времена! — Он гурмански покатал вино на языке, Богдан отпил до половины.

Через открытое окно в комнату вливалась духота, в густом сумраке мелькнула тень летучей мыши.

— Что вы об этом думаете, пан Магиерка, — заговорил Богдан после долгого молчания. — С утра мы репетируем пьесу — а в тот же день к вечеру всему конец… От людей, может, и позволительно сбежать, но от работы?..

Магиерка приложил к уху ладонь раковиной.

— Говорите громче, я что-то глохнуть стал. От моего мира отпадают звуки, но это не важно: тишина наводит человека на мысли, которые тоже тихи. Может быть, это хорошая подготовка к окончательному молчанию. Немножко длительная, правда, потому что я помру не раньше, чем через двадцать лет. А что! Сметана, вон, говорят, был глухой, как пень, а сколько всего насочинял! Мне же лучше, чем ему: для ремонтирования разного барахла уши мне не понадобятся.

Богдан допил вино. Посмотрел на Магиерку неподвижным взглядом.

— Окончательная тишина где-то в темноте перед нами, может, не самое худшее: ужасна тишина, которая остается позади тебя. Оглянусь на свою жизнь — и будто смотрю в пустоту. Тишина и ничто…

«С этим Сметаной я дал маху, черт меня побери. — Магиерка почесал за ухом и снова налил Богдану. — Пусть выпьет, прочистит мозги, вино — лучшее лекарство от мировой скорби».

— Какое там «ничто», вот давеча играли вашу музыку по радио!

Богдан горько усмехнулся, безнадежно махнул рукой.

— И даже не назвали автора. Да и зачем? Когда продают булки, тоже ведь не объявляют, кто их пек.

— Вы хотите сказать, что поэтому пекарь не такой важный человек?

— Да нет, я ему на самом деле завидую! — Богдан повысил голос. — Он же всю жизнь, по крайней мере, кормил людей.

— А вы их кормили музыкой. Курортники или кто в кафе сидел, послушав вашу музыку, возвращались домой, и в ушах у них пела веселая музыка, которую вы для них играли. И они, может быть, стали лучше относиться к своей больной бабушке. Или сделали в тот вечер красивого и умного ребеночка.

— У людей — у каждого свое честолюбие, пан Магиерка. Для меня смысл жизни заключается в том, чтобы оставить после себя что-нибудь путное. Хоть одну вещь, навсегда связанную с моим именем. Вы можете это понять?

— Да ведь еще не поздно, еще столько всего может перемениться!

— Запомните, пан Магиерка: в старости если что меняется, так только к худшему. Ведь я… ведь никто бы не заметил, если бы я и не родился…

«Когда приходит ночь, на покинутых влюбленных нападают мысли, черные, как ночь», — подумал Магиерка и подлил Богдану вина.

— Человек по жизни едет будто по бурному морю в утлом челноке: то вверх, то вниз, но останавливаться нельзя, иначе волны его перевернут.

Богдан не слушал.

— Когда настанет мой час, кто заметит мое исчезновение? Иерусалимка? За обедом не будет музыки по радио, но если черная повозка приедет вовремя, то к ужину кто-нибудь потихоньку, робко его включит, другой, туговатый на ухо, сделает погромче… У вас было когда-нибудь такое чувство — что ты ничего не значишь, ни для