Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Закапываете сэкономленные карманные деньги, пан ревизор?

Фильц выпрямился, взялся за больную поясницу. Он презрел вопрос; в глазах его выразилось что-то вроде отчаяния от ощущения исторической торжественности момента.

— Я сажаю дерево. Липа вырастет, раскинет ветви и будет стоять здесь, может, и через сто лет. Чтобы от меня что-то осталось, понимаете?

У ограды лежало небольшое деревце, приготовленное для посадки.

«И что эти благородные носятся со своей посмертной памятью? Павлус, теперь вот Фильц… Допустим, саженец примется, ну и что? Однажды будет тут стоять липа, собаки будут поднимать на нее ножку, и плевать им на то, что ее посадил некий господин Фильц! В читальне висит картина Иерусалимки, пансионер-художник подписал ее полным именем с большой закорючкой, а что толку? Может, только десять лет с тех пор прошло, но здесь никто дольше не живет, и никто про этого человека не вспоминает, а те, которые его, может, и знали, потеряли память и совсем впали в детство. Конечно, пусть стоит тут липа для тени в жаркое лето или для услады сердца — но чтобы для чьей-то славы?»

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Священник, преодолев первое смущение, вызванное встречей спустя столько лет, представил посетителя Богдану; племянник, главный врач областной поликлиники.

Всего несколько дней назад доктор случайно узнал: что-то вроде инфаркта. Почему дядя не дал знать?

— Если с тобой случилась беда, замкнись в башне и спроси свою совесть, почему Господь послал тебе испытание. Тогда твое страдание перегорит в тебе и погаснет, не перейдя на других. Надеюсь, ты не ждешь, что я на девятом десятке стану отплясывать чардаш? — добавил он в мирском духе. — Еще кому-то портить жизнь? У каждого из нас свои неприятности. Хочешь кофейку?

Доктора в замке главврач не застал, он хотел бы узнать, что, собственно, случилось.

— Вы переутомились? Или что-нибудь вас расстроило?

Священник невольно взглянул на своего соседа, Богдан отвел глаза.

— Да не знаю, как все получилось, — буркнул он нехотя. — Ни с того ни с сего вдруг спазм в сердце, ну и так далее. Да зачем тебе, я уже совсем здоров. Что новенького у тебя?

Нет, так просто дядюшка не отделается… Главврач выудил из портфеля стетоскоп, приготовил бандаж для измерения кровяного давления. Коллега из замка, будем надеяться, простит ему, что он вторгается в его епархию, — впрочем, дядюшке не обязательно исповедоваться своему доктору, что у него был посетитель…

Богдан деликатно удалился, ноги автоматически несли его к окну в конце коридора. Но легкий стыд настиг его и там. Почему великодушие, на которое мы не можем ответить тем же, так трудно переварить? Вместо благодарности зародыш новой неприязни — это было бы чересчур несправедливо… Что с ним, собственно, происходит? Бархотку, может быть, именно он довел до сумасшедшего дома, своего соседа чуть не отправил на тот свет. Ах, Сандра!..

Неподалеку от ограды стояла тоненькая, только что посаженная липка с как будто утомленной листвой. От здания к ней приближался Фильц с лейкой в руке; когда бы ни встретил его Богдан, всегда он вспоминает тогдашний незадавшийся юбилей. Фильц внизу, под окном, полил дерево и, весь истаивая нежностью, с минуту постоял над своим добрым делом. Поддержать пошатнувшееся человеческое достоинство, когда человек уже ничего ниоткуда не ждет… В тот раз Сандра, как всегда, действовала импульсивно; ей и не пришло на ум, что в десять раз полезней слов, как и всяких благих намерений, совсем небольшой поступок.

Фильц уже давно ушел, а Богдан все смотрел в сторону почерневшей решетки на каменном основании: там стояло юное, легко ранимое деревце, нежные листочки слабо трепетали на ветру.

Священник вышел в коридор, нетерпеливым жестом пригласил Богдана обратно в комнату. На столике стояли три чашки кофе. Разговор не клеился, наверное, время ослабило духовные контакты между хозяином и гостем, если они вообще когда-либо существовали. Однако священник старался исподволь похвалить племянника, это, мол, не какой-нибудь заштатный лекарь, а ученый-исследователь, с рядом достижений в области нейрохирургии… Главврач, чуть хмурясь, отклонял дядюшкины авансы и, как только истекло отмеренное приличиями время после последнего глотка, поднялся: он приедет еще поглядеть на выздоравливающего, а на будущее рекомендует разумный образ жизни, а так дядюшка молодцом, включая сердце.

Богдан догнал гостя в коридоре. Доктор едет прямо домой? В таком случае — не прихватит ли он его? И не найдется ли в машине места для багажа, который Богдану нужно довезти до города?

Однодневное отсутствие, почему бы директрисе возражать, за столько лет Богдан ни разу не пользовался отпуском.

Не успел Богдан оглянуться, как машина уже бежала по знакомой дубовой аллее, на конце дамбы свернула к городку, а затем дальше, вниз, в глубь страны…

Дорога нырнула в лес, за ним открылась широкая панорама долины. День клонился к вечеру, и пейзаж напоминал тот прекрасный вид, когда они возвращались из Ветрной Льготы, но только в тот раз подле него в автобусе сидела Сандра. Богдан невольно поднял глаза — не стоит ли в небе, как тогда, озаренная розовым светом вечерняя туча? Он чувствовал себя помолодевшим. Что, разве не ринулся он очертя голову, по внезапному наитию, в случайную авантюру?

Мысленно он начал сам перед собой похваляться: перемена волнует тем больше, чем дольше длилось предшествующее ей состояние неподвижности. Человек не приспособлен к долгому застывшему покою, как паук-крестовик посреди паутины. Не свойственно ему и бросать винтовку в рожь раньше времени — или, лучше, как сказала бы Сандра, нельзя терять надежду даже по дороге на виселицу.

Доктор ехал быстро, и Богдану было приятно, что рядом с ним можно молчать… и думать о Сандре.

Тогда, после ее бегства, он попытался найти выход в творческой работе: глубокие душевные кризисы послужили источником стольких великих музыкальных произведений! Он сидел за роялем над пустым листом нотной бумаги, но… из головы искусство не рождается, а в сердце была пустота. Выгоревший дотла дом, стены стоят, снаружи он выглядит почти целым, — а внутри закопченные обломки, мертвый след черного дыма, остывший пепел… Теперь ему кажется, он понял; творения, что заставляют трепетать сердца, рождались из горя, из скорби, быть может, даже из тоски по утраченной любви — но никогда из безнадежности. Пепел не должен остыть, где-то внизу надо сохранить хоть один тлеющий уголек, который сумеет дать жизнь пламени новой решимости. Он увидит Сандру, поговорит с ней; нет, она не поедет