Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

с ним назад в Иерусалимку, но в ней останется жить сознание честной преданности Богдана и одновременно сомнение в правильности сделанного ею выбора. Предчувствие, конечно, не доказательство, но ведь Сандра стремительно катится навстречу катастрофе…

Они приближались к городу, голубоватый свет фонарей предместья был чужой и холодный, и решимость Богдана начала медленно смешиваться со страхом: в какое же безрассудное предприятие он пустился!

— Куда мне вас отвезти?

— Пожалуй… на вокзал. Я сначала сдам чемодан в камеру хранения.

Мигнув красными огоньками, машина исчезла за углом. Богдан остался на тротуаре с чемоданом и внезапно нахлынувшими сомнениями.

Он избавился от багажа. Стрелка часов в здании вокзала, громко щелкнув, передвинулась на одно деление. Сейчас скорее время ужина, нежели посещений, лучше пойти туда завтра утром.

Теперь заявил о себе голод. На его столе в Иерусалима стоит нетронутый прибор; если священник чуть запоздал на ужин, Софи по незнанию могла налить супу и Богдану, как у нее в заводе.

Меню в вокзальной столовой он начал изучать снизу, там бывают дешевые блюда. Незаметно обследовав содержимое бумажника, он поразился. Завтра ему с утра надо поесть, и обратная дорога поездом, потом автобусом тоже будет стоить немало, а как же ночлег? Ужин на тарелке сразу показался невкусным, рискованность необдуманной вылазки предстала перед ним во всей своей грозной очевидности. Там, вдали, за лесами стоит массивное трехэтажное здание, чистая столовая, постеленная постель, — уверенность, порядок, безопасность. Боже ты мой, ведь он не Форейтка, чтобы в крайности податься куда-нибудь в луга и залезть в стог отавы!.. Старый влюбленный козел! Да, священник метнул на него красноречивый взгляд, когда Богдан сегодня перед отъездом вернулся взять пальто и шляпу, и так спешил, что едва не сорвал вешалку со стены.

Уныло, без аппетита доел он свой незатейливый ужин. Бедность не порок: еще в школе он писал на эту тему сочинение по стилистике. Тогда ему не хватало опыта, чтобы написать, что, не будучи пороком, бедность все равно унизительна: имущественное положение, при котором полтинник становится понятием, подлежащим учету, постепенно лишает человека достоинства, принижает в его собственных глазах.

По ночному городу он отправился к обиталищу Маэстро. Адрес он узнал легко, и где бы еще могла жить Сандра, как не у Маэстро? Легкое волнение нарастало, припомнилось, как давным-давно, в студенческое время, он точно так же выглядывал жилища девушек, за которыми ухаживал. Наконец, вот он: хмурый старый многоквартирный дом, кое-где освещенные окна, крыша теряется в темноте. Вот если бы Сандра в эту минуту вышла одна на вечернюю прогулку!

Он осведомился насчет турбазы. Закрыто, кто это будет сейчас искать там ночлега — в середине недели, и сезон уже кончился. Ему объяснили, где найти заведующего, но за дверью одноэтажного домишки не было никаких признаков жизни.

Проблуждав по улицам, он, сам не зная как, опять очутился на вокзале. Вошел в зал ожидания, сел в уголок. Спертый воздух, с примесью едкой паровозной гари, вонь от масляной краски, которой покрашены полы. Несколько пассажиров, две деревенские бабки с торбами, пьяный храп из противоположного угла, пресная лекция из репродуктора на стене.

Стрелка настенных часов громко передвинулась на одно деление. Богдан смотрел на нее не мигая; прошло бесконечно много времени, прежде чем раздался следующий щелчок. Шестьсот раз должна вот так щелкнуть стрелка, и будет только семь часов утра. Он снова осмотрел бумажник, на всякий случай проверил все карманы. Нет, точность расчета не подлежит сомнению: если он пойдет переночевать в гостиницу, ему не хватит денег на обратную дорогу, даже если он откажется от завтрака. Вот куда заводит серьезного человека запоздалое безумство! Если бы юная парочка на противоположной скамейке, приглушенно хихикающая в не слишком прикрытой любовной игре, могла заподозрить, что и этот замшелый старый господин в углу напротив…

Последний карманчик внизу на внутренней стороне пиджака: завернутый в бумажку, давно забытый порошок снотворного. На радостях он проглотил этот дар небес даже без воды.

Громкоговоритель над входом время от времени хрипло объявлял отправление поездов. Пассажиры сменялись, их становилось меньше, юная парочка уже не резвилась на противоположной скамейке. Через зал ожидания прошел скучающий страж порядка, какое-то время спустя — военный патруль. Неужели именно сегодня порошок не подействует? Расстроенный, Богдан враждебно смотрел на часы, их стрелки засыпали на циферблате, потом оригинальным образом исправляли погрешность: когда он взглянул на них вновь, часы показывали на полчаса больше.

Напрасно Богдан кутался в свой тонкий плащ. Он просыпался одеревеневший, продрогший. Все более короткие отрезки сна сменялись то мучительным бодрствованием, то странным забытьем. С каким-то горьким злорадством желал он себе еще больше неудобств: это тебе наказание за любовное умопомешательство на старости лет.

Наконец настало утро. Протекшая ночь длилась по меньшей мере втрое дольше, чем спокойные ночи в Иерусалимке. Невыспавшийся, голодный, небритый, с болью в спине и затекшей шеей (под утро он уснул в неестественной позе), шел он по уже известным ему улицам. Темный подъезд старого дома поглотил его и как бы уменьшил, Богдан шел вверх, и с каждым метром подъема сердце его колотилось сильней. Только ли от того, что трудно подниматься? Их дверь была под самой крышей, дощечка с одним именем: Маэстро. Молот стучал в висках и в горле, пожалуй, его могли услышать и те двое за дверью. Голоса доносились нечетко: возможно, в мастерской имелся холл, отделенный еще одной дверью. Голосов два. У него опустились руки: что же теперь? Во время беседы Маэстро упомянул, что преподает в какой-то народной школе искусств. Игра ва-банк предоставляла пятьдесят процентов шансов на выигрыш и одновременно различные альтернативы. Идеальный вариант: Сандра одна. Другая возможность: дома будет только Маэстро. В этом случае Богдан просто отдаст ему багажную квитанцию: он случайно заехал в город и прихватил с собой чемодан Сандры. Но как же не учел он самую реальную возможность — что они оба окажутся дома?

Он стоял перед дверью, чувствуя в голове полную пустоту. Позвонить? Кто бы ни открыл, ему придется пригласить гостя войти. Но какой может быть разговор с Сандрой в присутствии этого человека? Может, стать на другой стороне улицы и, как мальчишке, караулить, не выйдет ли кто из них? А если они выйдут вместе или не выйдет ни один?

Богдан затаил дыхание: раздался голос Сандры. Очевидно, она вошла в холл. Совсем близко у дверей она гремела чем-то железным, наверно, готовила запоздалый завтрак. Слышался оживленный разговор, один раз она даже чему-то засмеялась — в Иерусалимке он почти никогда не улавливал в ее голосе ноток такой беззаботной