Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Через несколько минут он вернулся, семейство уже ожидало в нетерпении.

— Вы только себе представьте, пана Павлуса нет дома. Так я ему хоть травки на столе оставил. Только бы он сумел их различить. А не различит — тоже не беда, тут каждая хороша при больном желудке…

— Одевайтесь, папа, нам ехать далеко…

— А новый дом тебе на пользу, Отилька, ты вон как раздобрела! Зато Гинек стал в два раза тоньше…

— Нам ехать далеко. — Гинек переминался с ноги на ногу. Немного погодя он бросил озабоченный взгляд на Отильку.

Магиерка пожимал руку каждому, кто им встречался, и тут же забывал, что говорит на прощание своим изумленным собратьям. Сам не зная как, он очутился на заднем сидении в машине — с внучатами по бокам. «Спартак» разворачивался, сестра Агея махала ему рукой, и по выражению ее лица Магиерка понял, что произошло недоразумение: Агея-то думает, что молодые забирают дедушку только на прогулку и вечером как миленького доставят обратно в Иерусалимку!

Машина подпрыгивала на дороге, и широкое поле шляпы на голове у Франтика поминутно щекотало Магиерке шею. В испуге дед приложил руку к губам: пани директриса! Ах, шут меня побери, как я мог забыть — именно ее! Неужто Иерусалимка что-то вроде голубятни, и каждый может сниматься и лететь, когда ему заблагорассудится? А как же формальности — ведь он даже не получил карточку, по которой почтальон у них в селе будет носить ему пенсию домой? И в канцелярии ему не выдали остаток денег, ведь он, боже ты мой, даже не зашел в канцелярию!

Такая прорва ошибок за четверть часа перед отъездом домой! За двадцать предыдущих лет жизни он столько не наделал! Дед в отчаянии оглянулся. В заднем стекле уже исчезла серебристая полоска пруда, столетние дубы на дамбе стали совсем крохотными, напоследок сверкнула на солнце крыша Иерусалимки, как красная головка булавки.

Как только он дома немного поосмотрится, сразу же приедет обратно и приведет все дела в порядок. Со всеми спокойно простится, может, и бутылку привезет, разве за это долгое время не стала ему Иерусалимка вторым домом? И, собственно, даже хорошо, что все так получилось: дома он сначала все хорошенько обдумает — куда поставить свою кровать, а куда постель для Композитора, такой человек, который управлял целым курортным оркестром, захочет, наверное, иметь свой шкап, и свой стол с собственным стулом! Еще он обойдет дядьков из духового оркестра, убедит их, чтобы не искали себе дирижера! Пусть лучше наводят глянец, выбивают пыль из пиджаков для поездки в Амстердамстер на европейские соревнования, чтобы Ярабачек не ударил в грязь лицом перед голландской королевой.

Композитора он чудненько поселит у себя; тот не только человек беспомощный, нуждающийся в его, Магиерковой, заботе, но и великодушный: молодым на питание подкинет, впрочем, Магиерка кое-что и сам состряпать умеет, Отильке с ними никаких забот не будет. А крону-другую он еще сумеет заработать, завтра же отправится в кооператив, может, есть там у вас старенький сверлильный станок, кое-какой инструмент для начала я привез…

— Стойте! — крикнул дед, будто пальнул из ружья. Гинек нажал на тормоза, машина взвилась на дыбы. — Где мой чемодан?

Краска снова вернулась на побледневшее лицо Отильки.

— Ты с ума сошел, Гинек, хочешь нас всех поубивать?

— Скорей поворачивай и езжай обратно! Я же в этой суматохе чемодан забыл. Все вещи в нем: паяльник, пяльца, мулине…

Гинек уже собирался повернуть, но Отилька положила руку на руль.

— Нет. Возвращаться дурная примета. Этак мы никуда не успеем. А погода такая хорошая.

— Но у меня в чемодане есть кусок воска размером с детскую голову, я из него свечки делаю! Я и вам одну сделаю, у вас же есть в доме сервант. Толстую свечку, как святой Вацлав едет на коне.

— Ну поезжай, что ты ждешь? — сказала Отилька. Гинек поехал.

— И знаете, какая была со статуем неувязка? — сказал Магиерка; он уже смирился с тем, что и чемодан повезет домой на автобусе. — Когда конь лепился вокруг свечки, получалось, будто он нюхает собственный хвост. Я эту проблему разрешил, развернув его, как говорится, на девяносто градусов, так что теперь он едет вверх, на небеса, где Вацлаву, как святому, и надлежит быть.

— Дед — псих. — Франтик наклонился за спиной у Магиерки к Анче.

— Ты как говоришь о дедушке? — сказал Гинек. Отилька ойкнула, потому что машину дважды тряхнуло на колдобине.

— Смотри на дорогу!

— Куда это мы едем? — забеспокоился Магиерка. — Ведь это не дорога к нам домой! — Волнуясь, он подался вперед, его голова в фуражке машиниста торчала между передними сиденьями.

— Мы едем в объезд через Лихштейн. Франтик еще не видел руины.

— Франтик хотел видеть руины, папа, — заговорил Гинек.

— Смотри на дорогу и не отвлекайся, — сказала Отилька.

Франтик нашел в кармане английскую булавку и приколол к дедушкиному пиджаку хвост полосатого тигра, висевшего перед задним стеклом; дети чуть не лопались со смеху. Но Магиерка почувствовал за спиной что-то нехорошее.

— Мне все кажется, что из тебя растет обормот, — сказал он. — Сейчас же отколи.

Гинек занервничал. Отилька обернулась и треснула сына.

— Вот видишь; а я собираюсь сделать тебе большого змея. — Магиерка обнял Франтика за плечи. — Может, сделаю ему рыло из пергамента, и тогда змей будет на лету лязгать зубами, будто собирается сожрать принцессу. А вот что сделать Анче, это надо подумать: пожалуй, это будет колыбелька для куклы, вся расписная.

— Детей уже в колыбельках не качают, деда, — захихикала Анча.

— Вместо змея лучше авиамодель, чтоб сама летала, деда, — сказал Франтик.

«Два года в детском возрасте — что десять лет в жизни взрослых, если посмотреть, как меняется человеческая душа», — размышлял Магиерка. По вечерам он качал мальчишку на коленях, а когда Анча начинала ревновать, то и Анчу; тогда его колени еще не предвещали ревматизма. Анча требовала сказку про Золушку, а мальчишка — о злом чародее, и сначала он рассказывал про чародея — иначе вмешалась бы сноха: наследник!

Магиерке все казалось, что сзади у него к пиджаку пришпилен тигровый хвост. Не похоже, что железный род, из которого происходит Магиерка, найдет достойное продолжение в этом избалованном Отилькином сыночке. Отец Магиерки — кузнец — учил сына быть скромным и уважать седины; однажды он получил хорошую кузнецкую затрещину за то, что насмехался над старым Долейшем из пастушьей сторожки, хотя отец Долейша и не жаловал.

Трррр! Чуть языки себе не прикусили.

— Смотри же на дорогу! У меня что, машина краденая?

— Может, это из-за плохой дороги, — осторожно заметил дед.

Наконец они остановились у руин, дети выскочили