Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Ты что, не узнал меня, дурень?

— Казан у нас издох, папа; уже больше года. Это тоже Казан, только новый. — Овчарка злобно бросалась на забор и замолчала, только когда ее окрикнула Отилька. Пес неприязненно рычал на чужого, заросшего щетиной старика. Франтик придержал его за ошейник.

Магиерка в умилении слонялся вокруг дома. Может быть, он ожидал увидеть еще не оштукатуренный домик, остатки стройматериалов, обычный беспорядок, какой бывает вокруг только что отстроенных и заселенных домов. Но ничего подобного, аккуратный газон, ворота гаража ободраны, как будто их задели крылом машины при въезде — по-видимому, свежеиспеченный водитель Гинек ездит еще не ахти как. На штукатурке под водосточной трубой виднеется темный язык — след затекавшей воды. Все вместе говорит за то, что в домике живут уже порядочно!..

В сенях дед сел, с усилием стал расшнуровывать башмаки: ах, даже тапки забыл!

— Подите, папа, поглядеть, что мы своими руками возвели. Это стоило нервов! Второй раз я бы не хотела выстоять такую трудовую вахту!..

Гинек, опустив натруженные руки, стоял неподвижно.

Магиерка с благоговением переступал ногами в носках — кухня, как некая лаборатория, кафель и белила, в углу урчал холодильник. Обеденный стол на четверых, домашняя одежда на вешалке, обжитое помещение.

— А тут у нас жилая комната…

Мебель Магиерке была известна, «в новом доме будет салон», говорила Отилька, когда они, еще живя в старом, покупали сервант из полированного ореха. Домишко с низким деревянным потолком и малыми оконцами был как-то сердечней, эта же комната обдает холодом, сразу видно, что в ней никто никогда жить не будет. Не делает ее уютней даже Гавличек, прощающийся со своей семьей перед отъездом в изгнание[40], хмуро смотрит он на парадный округлый стол, за которым поместились бы все двенадцать апостолов разом: он дождется гостей, пожалуй, лишь когда будут играть свадьбу Анче. Но за огромный буфет с витриной с раздвижными стеклами, благослови их бог, Магиерка вздохнул облегченно: есть где разгуляться творческой фантазии. Он завтра же примется за работу, для начала хоть зайчика мягкого или свинку из двух спаянных жестянок из-под сгущенки. Если бы он знал, что в витрине будет пусто, как на кладбище в полночь, он прихватил бы с собой из Иерусалимки покойника Матоуша, презренного Принцессой Чардаша. Деревяшку он бы запросто оторвал, чучело грызуна в деревне — пара пустяков и получилось бы, что Матоуш ловит за стеклом мыша, такая сцена заняла бы полвитрины.

— А тут у нас спальня, папа. Прибрать постели мы утром не успели, за вами торопились.

Под сладчайшей Девой Марией с младенцем Иисусом в овале Магиерка увидел куклу в широченном вязаном кринолине — стиль рококо.

— А вот и третья комната — детская. — Отилька открыла дверь из сенец, и голос ее стал жестким. Зато Гинек побледнел.

Магиерка бросил беглый взгляд на кавардак в небольшой комнате — странная смесь из предметов одежды, игрушек и учебников, разбросанных по полу.

— …Вы того, маленько… изменили замысел, а? На планчике, что ты мне прислал, было не так… — Магиерка остановился: в глазах Гинека он уловил какое-то затравленное выражение.

Дед выглянул в окно. Странно: современный дом, почти особняк, а ему в пристройке, где-то сбоку, со двора? Но он не увидел ничего, напоминающего отдельный флигель.

— Пойдемте во двор, папа, все уж поглядите.

Из противоположного конца двора доносились знакомые звуки: поросенок, кролики; в пустом хлеву стойло с кормушкой.

— На корову нам не хватило, но вот вернем ссуду, тогда… неужто приусадебный участок не прокормит корову… А если и нет, то на что же кооператив… — Отилька подошла к деду поближе, подмигнула ему доверительно, понизила голос. — Достаточно в доме одного недотепы.

— А… а… а где буду жить я? — придушенно произнес Магиерка.

Отилька, слегка расставив ноги, заняла крепкую позицию.

— Трудно, папа. — Она развела руками в неестественном, неправдоподобном жесте, в голосе внезапно зазвучала сталь. — Мы не миллионеры, чтобы заместо домишки построить дворец. Это только называется, дом; а где гараж, где хлев? Детям нужно молоко; одним словом, корова — основа хозяйства; чтобы приусадебный участок прокормил ее и нас, он, обратно, должен иметь от нее навоз, так что одно другое дополняет. А за вас мы теперь спокойны: как мы видели, Иерусалимка — солидное заведение, по-моему, из кухни там пахло мясом; если не ошибаюсь, у вас там сегодня была свинина с тмином и чесночком, честное слово…

Магиерка в волнении совсем забыл, что он не обут, носки промокли на грязном дворе, но он не чувствовал холода. Дети, стоящие поодаль, не знали, в чем дело; Франтик ткнул в бок Анчу: их забавный дедушка стоял там в грязи двора, повесив руки, неподвижно, как манекен в витрине, в одних носках.

Оцепенение наконец прошло, Магиерка судорожно, всем телом повернулся к сыну: теперь лицо Гинека было красно, в глазах слезы.

— Но вы еще не видели ванную и кладовку! — Отилька взяла деда под руку, повела обратно в дом. Он механически шел за ней на полшага позади, как в дурном сне, и все-таки полный достоинства; Гинек с поникшей головой замыкал печальное шествие. Кладовка ломилась от пахучей снеди — это еще от пасхальных праздников, когда зарезали поросенка, здоровый был кабан, они дадут деду банку с собой, и еще одну с фаршем, и еще с крупой, а еще горшочек сала…

Смеркалось, до Иерусалимки порядочный конец, лучше не задерживаться, ночью плохо ехать, а Гинек не привык водить машину, когда темно.

Отилька вылезла из своего нарядного платья, в котором ездила на прогулку.

— Ты что, хочешь, чтобы я один с ним ехал?! — зашептал ей на ухо Гинек.

— Ты же его сын!

— Вот именно! Отилька! — Он умоляюще сложил руки.

— Дети еще что-нибудь натворят…

— Возьмем их с собой…

Они выехали, остывший мотор сначала чихал и кашлял. Гинек с силой сжимал в руках руль, хорошо бы услышать сейчас Отилькин приказ: не отвлекайся разговорами! Но Отилька на сидении рядом выуживала из карманчика домашнего платья и хрумкала арахисовые орешки.

Машина неслась через вечерний сумрак, пять человек внутри нее молчали. Даже дети, кажется, почуяли, в чем дело, Франтик и Анча уже не баловались за спиной у деда. Но, может быть, они просто устали от впечатлений длинного дня.

Конус света впереди машины втянул в себя отрешенный взгляд Магиерки. Перед его мысленным взором предстала картина, висевшая на стене в комнате, которой долгие годы суждено оставаться нежилой: Гавличка увозят в изгнание.

— Деда! А ты мне обещал сделать змея, — сказал наконец Франтик.

— Не приставай, — нахмурилась Отилька и на какое-то время даже перестала хрумкать