Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

наблюдала, как тонкая линия постепенно закучерявилась, материализовалась в огромный зовущий палец. И внезапно Форейтка почувствовала, что решение принято: она подвернула слишком длинные рукава ватника, взятого взаймы у Магиерки (все равно дед почти не выходит, не ждет на дамбе почтальона, а лекарственные травы еще не растут) — и решительно зашагала в сторону городка.

К остановке на площади подходил пустой автобус, бабка без колебаний смешалась с кучкой ожидающих. За спиной у пассажиров пролезла в автобус, устроилась с комфортом на заднем сиденье — и поехали. Вот когда человека перестает веселить риск и он начинает тосковать по покою — это и есть признак настоящей старости.

За окнами убегал, подрагивая, отсыревший пейзаж, снегу здесь, под горами, не было и в помине. В автобусе было тепло и душно, шум мотора убаюкивал, а с прошлого года, как ни крути, на узенькой спине Форейтки прибавился еще один крестик; из дремоты ее вырвала только чья-то энергичная рука, легшая ей на плечо. Она взглянула — и помрачнела: знакомая эмалевая бляха с надписью «Контролер», и на женском жакете! С мужчинами еще как-то можно договориться, мужики иногда бывают отзывчивы на острое словцо, но видали вы когда дородную сорокалетнюю контролершу с чувством юмора?

Задень пальцем бочку с дегтем — и скоро весь в нем завязнешь. Конечно, и милицейская машина на площади районного центра уже тут как тут? Нет, денег у нее на билет нету, а на штраф тем более. Она их не ворует.

— А вы, бабуся, откуда к нам, собственно, пожаловали?

Святой Тадеаш, защити, из первой весенней пробежки вернуться с полицией в первый же день, не успело еще солнце зайти? Вот смеху будет тамошним злоязычным бабкам, вроде Шлёсарки! Так плохо начинать новый божий год!

— Дом пенсионеров в Каменном Осеке.

Они как раз туда едут: пусть бабуся садится в машину, дома у нее, конечно, есть деньги, или у нее вычтут из причитающихся ей карманных денег в следующем месяце.

— Как вам не стыдно, насильничать над старым человеком! У вас разве матери никогда не было? Родительницы, производящей детей в муках, воспитательницы сынов народа нашего? Вот вы как показываете силу плеча правосудного, на бедных?

Час спустя синий «седан» остановился перед старинным зданием, заросшим плющом. С бедным человеком жизнь не церемонится, и что он себе сам на этом свете не раздобудет хитростью, небеса ему не пошлют. Главное, не допустить, чтобы ее доставили домой на этой проклятой полосатой машине, которую за километр узнает даже обитатель Иерусалимки с катарактой глаза: выставляют тебя в ней на обозрение, будто в витрине. Эх, жаль, прошли времена, когда людей возили в старом добром, не бросающемся в глаза «зеленом антоне».

Ни с того ни с сего Форейтка на ходу вдруг рухнула, как подрезанная. Волнение в коридоре, возбужденные голоса хозяев дома. Она почувствовала, что ее укладывают на диван в кабинете. Догадки местных: скорей всего больная; истощение от голода, полиция нынче не имеет ни капли жалости… Кто-то закрыл дверь перед носом любопытных.

— Это не наша пансионерка…

— Мы так и думали…

Чей-то голос звонил врачу — его не было, пошел по вызовам.

— Что же с ней делать? Отвезти в больницу?

— Едва ли стоит беспокоиться: по-моему, она симулирует…

«Чтоб тебя разразило: жаль, не могу я тебе сказать пару теплых слов, зеленомундирник…»

Работник охраны общественного порядка начал проявлять нетерпение, у него есть и другие обязанности, чем сидеть тут и ждать у моря погоды.

Наконец прозвучало мудрое слово: когда придет доктор, заведующий даст знать, кто это и что с ней. Пусть бабка отоспится, а там видно будет…

Уголком глаза Форейтка увидела, как зеленая спина двинулась к выходу, слава богу, — ведь это нахальство, вопиющее к небу, требовать свою сатанинскую деньгу с больной старой женщины, лежащей без сознания.

— Ну, бабуся, а теперь кончайте представление! — Инстинктом человека, много повидавшего в жизни, она угадала не менее стреляного партнера. В домах старости они оба профессионалы, а в некоторых положениях просто необходимо слово прямое и чистое, как рейнский золотой. Она открыла глаза, села.

Иерусалимка, ясно. А была ли она там в прошлом году летом?

А то как же! Она там, почитай, уже пять лет. Иной раз, правда, и нет ее, само собой…

Заведующий вышел, но вскоре вернулся. Через минуту в дверь постучали, Форейтка чуть не поперхнулась от неожиданности.

— Принцесса Чардаша! — крикнула она.

Перед ней не дыша стояла Сандра.

— Что-то вас поубавилось, бедняжка, ведь вас едва половинка. — Форейтка ее обсмотрела внимательно. — На какое-то время бывает нужно оставить Иерусалимку, но покинуть ее насовсем — грубая ошибка: в нашем возрасте это добром не кончается.

Заведующий вздохнул с облегчением: человеческие отношения должны строиться на принципе fair play[42].

— …Вы же не думаете, что я теперь здесь живу, — сказала Форейтке Сандра, когда они вдвоем вышли в коридор. — Я приехала на пару дней навестить свою давнишнюю приятельницу, — заговорила она быстро и даже, против своего обыкновения, временами хватала бабку за рукав. — Мы долгие годы тянули с ней лямку под одним директором, и Лилиан…

В бумажной салфетке Сандра держала кусок сладкого пирога от обеда, худые ноги болтались в домашних туфлях — Форейтка помнила их еще по Иерусалимке: потрепанные домашние туфли на неудобных высоких каблуках со свалявшимися розовыми помпонами…

На следующий вечер Форейтка объявилась в Иерусалимке, как будто пришла домой, прогулявшись вокруг пруда.

— Весна еще так не продвинулась, как я думала. Пришел марток, надень семеро порток. Вот я и опять тут как тут! Что у нас вкусненького к обеду?

Едва поев, она забарабанила в дверь к Магиерке.

— Вот, дедушка, возвращаю вам в целости и сохранности ваш макинтош. — Но у нее прямо на лбу было написано, что цель посещения иная, и он вскоре ее узнал.

— Господи боже ты мой! — Дед всплеснул руками, на лице его впервые за долгое время появился отблеск былого интереса.

— Узнай про это Композитор, он бы тут же побежал в часовню и всю ночь играл на органе. Радость-то какая…

— Павлусу — ни-ни! — строго сказал Магиерка. — Это вещь, как говорится, деликатная. Вроде хода в часах: тикает в них помаленьку, и при этом все висит на волоске. Сунешься в механизм неловко — и замолкнет он навсегда. Прояви, бабка, христианское милосердие, держи язык за зубами; тут надо сперва посоветоваться, есть же у нас люди просвещенные, специалисты в области человеческих душ…

Священник отрицательно помахивал щеками; с прошлого года они у него как-то еще больше обвисли. Он громко пыхтел, вздыхал и охал, но выслушал Магиерку до конца.

— Такое