Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Время для Магиерки потеряло свои масштабы: час они едут, два? И мир потерял свой объем, превратился в плоскую меняющуюся белую кулису перед капотом машины: в темноте вокруг нее нет ничего — нет и не будет.

Наконец появилась такая знакомая дамба пруда, именуемого Иерусалим, столетние дубы неподвижно стояли по обеим сторонам дороги, как почетный траурный эскорт на последнем пути.

Машина остановилась у ворот. Они обняли дедушку, в руку всунули сумку с банками продуктов после забоя хряка, клеенчатая сумка уже старая, дырявая, он может ее обратно не присылать.

Он стоял с сумкой в руке перед потемневшим домом: только в двух-трех окнах еще горел огонь. Из кухни падала полоска яркого света, слышалось звяканье: там мыли посуду. За каким-то окном кто-то настойчиво, набравшись терпения, кашлял. Машина развернулась на площадке перед воротами, из опущенного окошечка высунулась полная Отилькина рука, помахала ему на прощанье, окошечко снова поднялось кверху. Магиерка стоял на месте, смотрел вслед машине. Фары автомобиля пересчитали стволы дубов на дамбе, будто кто-то на ходу постучал по планкам забора, и край снова погрузился в темноту. Два красных фонарика сверлили в ней постепенно тускнеющие дырочки.

Только теперь у Магиерки замерзли ноги, обутые в башмаки без носков; он направился к дверям, в сумке у него стучали одна об одну банки с гостинцами.

В своей комнате он не стал зажигать свет, а только снял фуражку и холодные башмаки, на ощупь нашел свою постель и лег одетый.

Долго он так лежал. Слабо светящиеся листья клена перед окном вдруг потемнели: это на кухне кончили работу и погасили огонь.

Где-то во дворе в темноте упорно, с короткими перерывами лаяла собака. Магиерка увидел волкодава, бросающегося на него через забор новой усадьбы: прообраз того, что произошло потом. Что произошло уже давным-давно; однако неведение иногда бывает милосердно, хотя оно всегда безрассудно.

И музыкантов из духового оркестра он не обошел. И не сказал молодым, что Композитор и он сам помогут им из своей пенсии выплатить ссуду за дом.

С минуту Магиерке даже казалось, что он сегодня вообще никуда не ездил, и утром проснется, испытывая облегчение, что ему просто снился страшный сон. Но нет, это не сон, в углу стоит дырявая сумка со свиными продуктами.

Дед лежал одетый, как вернулся из поездки. Все звуки в Иерусалимке затихли, только за стеной слышалось шумное дыхание соседей. Через приоткрытое окно в комнату струился мрак, до краев наполненный тишиной. Где-то вдалеке бог весть по какой причине настойчиво, упорно лаяли собаки. Их лай не нарушал глубокого покоя; но их жалобные одинокие голоса посылали в ночь сигнал собачьей тоски. Может, их прогнали из дому, не пускают на порог. Собаки, которые всю свою жизнь проводят во дворе, которых ни разу не погладила добрая человеческая рука, со временем становятся злыми и гавкают на каждого, кто проходит мимо, а иногда лают и просто так, от тоски, потому что им не хватает чего-то жизненно важного, только они не знают чего.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Сестра Бернарда, как обычно поутру, высоко подняла подушки Йонашу, чтобы ему удобнее было смотреть в окно на мир. И ведь было на что смотреть! С ветвей развесистого клена слетает лист за листом. Желтые, оранжевые, карминно-красные. Дунул ветер, двухцветный листок, танцуя, опускается вниз, потом зацепился и повис вертикально на стволе. Опять будет на что смотреть: сколько он там продержится? По мере того, как листва клена будет редеть, все больше будет открываться меж ветвями небо. Скоро уже снова поплывут вдали тучи, время вспрыгнет на них, как на лошадок, побежит скорей. Тучи, розово озаренные восходящим солнцем, бывает что красивей? В небе начнут совершаться великие и тайные дела, превращения форм и света, весь мир придет в движение, и всемогущие, надменные люди ничего не смогут с этим поделать: ничтожны они перед лицом природы, даже те, которые ходят! И душу Йонаша заливает божественный восторг, и Йонаш на четверть часа забывает, что прикован к постели уже пятый год.

Пестрый кленовый лист, чудно зацепившийся за кору дерева, наконец упал. Йонаш подтянулся на перекладине.

— А что это Магиерка у нас не показывается?

Перк, сидя на койке, вдумчиво перебинтовывал свои ревматические ноги, по комнате разносился едкий запах ихтиоловой мази.

— Откуда мне знать. В обед съест свою еду, а то и нет, и уходит, даже людям толком в глаза не посмотрит. Я тут как-то заходил к нему, мяты попросить, он сам говорит, что она хороша от ревматизма, — нет у него…

Йонаш какое-то время крутился и так и эдак.

— Сегодня у меня явно болят ноги, будто они живые. — Он откинул перину, ущипнул себя за ляжку, глаза у него победоносно засверкали. — Знаешь что? Пойду-ка я на деда поглядеть!

— Не дури, — испугался Перк.

— Пойду, и все тут, а ты меня проводишь.

— Одумайся! Свалишься в коридоре, еще разобьешь черепушку. Я кликну Бернарду, пусть приедет с тележкой.

— Ни в коем разе. Сегодня у меня в ногах большая сила; подай костыли.

Перк помог ему облачиться в длинный полосатый халат. Йонаш сделал полшажка, колени у него подломились, но костыли и Перк удержали его.

— Падал такой красивый красный лист и будто чудом удержался на стволе: знаешь, как вешают на дерево образок; и вот тогда я сразу почуял, что сегодня такой день, когда я пару шагов сделаю!

В коридоре их увидела Агея. Она перекинула руку Йонаша себе через плечо, с другой стороны его поддерживал Перк, и Йонаш скорее парил в воздухе, чем шел, но он победно улыбался и уверенно забарабанил костылем в дверь к Магиерке.

— Ставь воду на кофей, гости пришли! — крикнул он весело.

Магиерка, сидевший за столом, медленно повернул голову. Перед ним лежала раскрытая книга, но было видно, что он не читает. В комнате прибрано, нигде ни следа обычной производственной деятельности. Нет ни обрезков сукна, ни ниток, ни опилок, ни красок. Перк с Йонашем переглянулись.

— Я говорю: если гора не идет к Магомету…

— А тебе получшало, Алоиз… — помолчав, произнес наконец Магиерка бесцветным голосом. Йонаш едва узнал его: глаза будто отступили назад, в темные круговые тени, на ввалившихся щеках разрослась щетина в полсантиметра.

— Я у тебя маленько полежу, надо собраться с силами для обратной дороги. — Перк уложил Йонаша на кровать хозяина. — А я-то думал, ты свечку отливаешь. Она, видать, скоро понадобится.

Магиерка повернул к нему лицо, не отразившее ни малейшего интереса.

— Кому?

— Старосте. Кончается староста, — сказал Йонаш чуть