Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Богдан бережно коснулся руки деда.

— Не корите себя, ведь я никогда не рассчитывал на то, что любовь к музыке принесет мне материальный успех. — Он усмехнулся уголком губ. — Когда-то я служил в земском управлении, может, со временем дослужился бы до заведующего отделением. Однажды вечером мой начальник, государственный советник, увидел меня за роялем в оркестре одного кафе: он был смертельно оскорблен, и это означало конец моей чиновничьей карьеры…

Пейзаж за окном исчез в буром тумане; Иерусалимка плыла в нем, как в безвоздушном пространстве, отрезанная от мира.

— Я иногда завидую тем, кто несокрушимо верит, что истинная, окончательная жизнь настанет после этой, — снова заговорил Богдан после долгого молчания.

— Они, однако, могут, здорово просчитаться, — заставил себя сказать Магиерка.

— Но если после нет уже ничего, они никогда не узнают, что всю жизнь прожили, питаясь иллюзиями. Впрочем, пока мы есть, смерти нет, ибо когда приходит смерть — уже нас нет, так чего же бояться? — Богдан попытался улыбнуться.

Магиерка взглянул на него недоуменно.

— Так учил Эпикур своих учеников.

В тот же вечер по коридорам Иерусалимки проковыляла с табуреткой Черная Мэри (она единственная из всех не доставала до динамиков), один за другим повернула регуляторы. Напрасно она надеялась, что Магиерка изготовит декоративные свечи: Старосте в конце концов пришлось довольствоваться обыкновенными.

Почти одновременно с черной повозкой на следующее утро к воротам подъехала санитарная машина. Незнакомая сестра вывела из машины субтильную даму в черной шляпке, с бархоткой на сморщенной шее. Дама весело и нетерпеливо перебирала ножками, но пошла не к зданию, а потащила сестру на проселочную дорогу, ведущую в луга и к лесу. На помощь пришла Виргиния, им стоило большого труда уговорить Бархотку, что на прогулку к уединенному дому она пойдет, как только вновь поселится в доме.

«Пациент не опасен для окружающих…» — прочла директриса примечание на выписном свидетельстве, выданном психиатрической больницей в областном центре.

Вошла Агея; потупив глаза, положила на стол стопку фотографий: они украшали внутреннюю стенку шкафчика Старосты. Порнографические снимки, некоторые еще начала века — до первой мировой войны, дебелые красотки в высоких ботинках на шнуровке.

В другой руке Агея держала шерстяной вязаный чулок. Только что из городской прачечной привезли белье: в носке чулка две раскисшие кредитки, можно было узнать только одну бумажку в пятьдесят крон.

— Уже второй раз за этот месяц…

Двери за Агеей закрылись.

— Ваш сын отозвался наконец: ведь я вам так и говорила. Он прислал кое-что, чтобы вам лучше жилось.

Бархотка глянула на веер чеков из «Тузекса»[41].

— Что мне с ними делать? У меня все есть. Мне не нужны деньги, мне нужен сын.

— Они ваши. — Директриса вложила чеки в конверт, протянула Бархотке. — Их прислали из Национального банка, вместо поступивших долларов.

— Ну вот, опять хитрят! И когда только перестанут! Ведь меня им все равно не обмануть… Доллары из Америки, когда сын в доме за углом!

— В каком доме?

— Пани директор! — Бархотка умоляюще сложила руки. — И вы тоже!.. — Она наклонилась вперед, осторожно оглянулась на дверь, понизила голос до шепота. — Вы знаете так же хорошо, как и я, где живет Ирка: там… — и она заговорщически показала куда-то в окно; лицо ее лучилось. Совсем другое существо: даже самые глубокие морщины разгладились, на тонких губах застыла какая-то далекая улыбка, помолодевшие глаза словно говорили: «Если бы вы, глупые, знали то, что знаю я…»

— Крайнее окно на втором этаже, мы с ним условились. Пока он работает — ничего. А когда он закончит свою докторскую диссертацию, то выставит на окно ярмарочные фигурки, и это будет знак: мамочка, приходи!..

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Окно в конце коридора сегодня подарило надежду, что долгая зима стала наконец отступать: на фоне разорванных туч Богдан увидел большую стаю кружащих ворон. Что это — неискоренимый педантизм — связывать предвестие новой весны именно с этим, и никаким другим зрительным образом? Что в этом такое: в водосточной трубе где-то с фасадной стороны дома гулко бьются струйки талой воды, в низко летящих тучах еще держится снег последних метелей — а вот испытываешь внезапное облегчение: сегодня утром можно перевернуть страницу, подвести черту под длинной чередой полупечалей на фоне постоянной неудовлетворенности. Почему бы его должно беспокоить, что заставкой вверху новой, еще пустой страницы книги жизни служит черная стая ворон?

Та же картина, что в это время в прошлом году. Современный мир за воротами дома неустанно отбрасывает старые добрые формы и придумывает новые; только природа, по счастью, консервативна: может быть, поэтому Богдану в ней хорошо, здесь он чувствует себя своим.

Наконец-то будет положен предел замороженной тишине снаружи, уравновешиваемой замкнутым роением под крышей дома: все неприятней становилось ему встречать на каждом шагу обитателей Иерусалимки, уныло слоняющихся без дела. Еще год назад в то же время он следил за ними с оттенком злорадства: вы с тоской высматриваете солнце и не подозреваете… Выдержать натиск осенних болезней нелегко, но куда беспощадней весна: вместо прелестной лесной феи в цветочном венке Иерусалимку регулярно посещает скелет с косой на плече. В этом году Богдан впервые поймал себя на том, что ждет весны с таким же неотступным упорством, как и остальные: видимо, сказывается все чаще посещающее его чувство усталости, вялость. Но может быть, в этой неуклонной адаптации к поведению большинства выражается подсознательное стремление преодолеть не оправдавшее себя одиночество. Срабатывает инстинктивная реакция страха: посреди толпы человеку не грозит такая опасность, как если бы он надменно стоял с краю или поодаль.

Форейтка тоже заметила стаю ворон, кружащую над прудом. Вольные птицы, им в этом высоком синем проеме неба местность видна далеко окрест, им принадлежит наступающая весна и весь мир. Обеспеченными тылами Иерусалимки не стоит пренебрегать, когда край исчезает под холодной белой пеленой, но сегодня в воздухе запахло сладким предчувствием авантюры!

Форейтка пошла прогуляться по шоссе. Проселки об эту пору непривлекательны: грязь и снежное месиво плохо сочетаются с обувкой, находящейся при последнем издыхании. В полях сейчас не встретишь ни души, а Форейтка любит видеть человеческие лица — за исключением тех, что заполняют пустоту между служебной фуражкой и зеленым мундиром.

Местность потряс удар, проникающий в самые легкие; когда Форейтка подняла голову, по небу на большой высоте двигалась серебристая точка. Густую синеву небесного проема она разрезала пополам белой лентой — по дуге, будто проведенной циркулем. Бабка остановилась и с радостным интересом