Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— А наверх нельзя заехать? — спросила Отилька. Между деревьями виднелась полуразрушенная сторожевая башня.

— Это не для моих ног, я вас тут подожду, — сказал Магиерка.

Поднимаясь по склону, Отилька обернулась; она будто только сейчас вспомнила, что с ними едет дедушка.

— Если проголодаетесь, папа, впереди, в корзине, еда! — крикнула она, в низкой поросли ее почти не было видно.

Магиерка остался один. Осеннее солнышко еще пригревало; дед сел на траву, спиной прислонился к дереву. Ах, Гинек, недотепа ты у меня. Ведь знал ты, на что идешь, входя примаком в большую хату. Отилька, счетовод в кооперативе, получает, может, на две сотни больше; но разве ж род Магиерки какой-нибудь из никудышных? Дед Гинека кузнец, отец — машинист на паровозе. Что было б толку от знаменитого ковшового экскаватора, если бы пан Магиерка со своей машинкой не возил породу по двенадцать часов кряду? Кто бы мог подумать, когда священник епитрахилью связал руки Гинеку и плачущей от умиления невесте, что со временем ее крепкий сельский род начнет пожирать железное племя Магиерки, как змея мышь! Гинек мог бы стать вполне приличным продолжателем черного ремесла отца и деда, не удержи его родовое крестьянствование жены насильственно на земле, даже если эта земля — всего лишь приусадебный участок.

Сверху из леса доносился визг детей, громкий и резкий смех Отильки. Странное дело, но человеческое вырождение более всего заметно на этих крикливых.

Дед сидел, закрытыми веками ощущая прикосновение солнца. Нащупал в траве камешек, но не бросил. Вместо зеленого моря ряски перед ним расстилался зеленый луг. Уже не ждать ему на дамбе почтальона…

Внезапно мысли его вернулись к Иерусалиму Как там будут без него? Кто позаботится о бедолаге Йонаше? И об Композиторе, у которого из-за этой несчастной Чардашки убавился не один килограмм весу и прибавилась как минимум одна язва в желудке? Надо было ему на столе хоть записку оставить, пусть, мол, не беспокоится, он за ним скоро приедет! И директриса осиротеет: кто ей когда еще сделает презент?..

Над лужайкой пронеслась тень подозрения: а вдруг пани Петрашова соберет все фигурки со своего стола и сунет их в витрину? Это было бы нехорошо с ее стороны: те вещи делались для нее! Ладно, пусть убирает, но одну должна оставить непременно, красное плюшевое сердце, набитое опилками: подушечка для иголок. Сердце лежало на столе, но она ни разу не воткнула в него ни одной булавки, словно боялась пронзить любовь Магиерки.

Но хуже всего для Иерусалимки будет потеря одного из двух докторов. Потому что в доме для престарелых болезни имеют постоянную прописку. Им и на ум нейдет, что на третий день следовало бы попрощаться: круглый год они занимают не менее трети комнат. Как бы они без трав Магиерки не расползлись еще шире! Ведь за травками к нему кто только не ходил: даже пани Софи, когда бывало невмоготу, наведывалась, разумеется, будто так, мимоходом, и скажет так небрежно! Приходила и сестра Бернарда: нет ли у него случайно пастушьей сумки? Есть, как не быть; он и глазом не моргнет, хотя отлично знает, что это средство при женских неприятностях; конечно, Бернарда ведь у них еще молодая! А однажды за редкостной росянкой пришел и сам пан доктор из замка — шут тебя дери, к кому же они теперь все обратятся, когда его комната осиротела?..

Лужайка перед ним мгновенно потемнела — на солнце наплыла серо-синяя туча. Магиерку под фуражкой защекотал паучок беспокойства: сидит он тут в траве под какими-то развалинами, старого дома уже нет, и нового до сих пор тоже нет…

Наконец сверху донеслись голоса; первым скатился Франтик в надорванной шляпе. У деда защемило сердце: какое неаккуратное поколение! Ведь если бы родители воспитывали в нем уважение к полезным вещам, он не поступил бы так с изделием, стоившим труда честным рукам.

— Жалко, что вы не пошли с нами, папа, раз уж мы выбрались погулять: вы и каземата, где морили голодом, не видели! Мне от этого вида так кушать захотелось! — Отилька запустила руку в корзинку с провиантом; она все еще задыхалась от усилий, которых стоил ей спуск с горы.

Разве Отильке понять, что Магиерка от одного нетерпения не может об еде и подумать! Набивать желудок колбасой и пирогами, когда у тебя начинается, как сказал бы Композитор, новая эра жизни!

— Куда же мы едем теперь? — спросил он, когда они проехали порядочный кусок дороги.

— Мы хотели осмотреть еще одну крепость, но время нас подпирает. — Гинек взглянул на часы.

— Мы очень задержались в Иерусалимке. Все никак не могли оттуда выбраться, — сказала Отилька. — Иерусалима съела у нас столько времени, что теперь нужно ехать прямо в город. — По-видимому, она заметила разочарование Магиерки: а дедушка должен понять, что в деревне ничего путного не достанешь. Дети все рвут, все на них горит, а Гинеку нужно что-нибудь основательное на дождь, ему много приходится мотаться по полям…

В самом деле, стоит ли удивляться молодым: бензин достается не даром, и раз уж они за дедушкой приехали на машине, как за министром… Могли просто прислать открытку: собирайте вещи, дедушка, садитесь в автобус, ваше помещение вас ждет, добро пожаловать! Ведь они исполнены благих намерений, эти молодые: они хотели показать ему Лихштейн и каземат, где морили голодом, и еды для него не жалеют — хотите отбивную, крутое яйцо, яблоко?

День клонился к вечеру, покупки в районном центре, слава богу, сделали, и кофе черный попили у стойки в молочном баре, Отилька съела с кофе три пирожных, а дети вдвоем пять. Они ехали, и местность становилась Магиерке знакома, его волнение возрастало по мере того, как он узнавал родные холмы, развилки дорог, старую деревянную звонницу в соседней деревне. Умиление свело ему горло: родное село.

Они проехали их бывший домишко и даже не взглянули в его сторону. Только Магиерка обернулся: за окнами уже цвела красным цветом герань новых владельцев.

Гинек свернул с шоссе, короткая улица уходила в поля, все дома новые, вместо мостовой просто грязная дорога. Гинек остановил машину у предпоследнего дома, оглянулся на отца и с минуту сидел, сгорбившись, за рулем, как будто ему и выходить не хотелось.

Магиерка выбрался из машины, почувствовал, как щиплет в носу и подкатывается что-то влажное, тихонько сжал кулак — только не выказывать чувств перед детьми. Его новый дом — дом, в котором он скорей всего и завершит свое земное существование.

Из-за дома вылетел Казан, радостно бросился к калитке, увидел