Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Видите, вот я и опять у вас. Что сегодня вкусненького к обеду? Если бы не голод, вы б меня еще долго не увидели. От таких плюгавок убежать мне еще тьфу. — Она свысока посмотрела на своих покалеченных сопровождающих. — Вы, может, и стойкие товарищи, но в рукавах у вас вместо мускулов жижа, — пофехтовав грязной ручкой перед собой, она пощупала бицепс у прапорщика. — А что у вас здесь, — она дернула за штанину старшину, — мне даже подумать боязно…

О своих путевых впечатлениях Форейтка обычно не рассказывает, как максимум какой-нибудь эпизод, если придется к случаю — козырь против местных лежебок без фантазии. Копия полицейского протокола, составленного на старуху в каком-то отдаленном городе, также не вышла за пределы хранящейся в кабинете директрисы пухлой папки с надписью «Форейтова Франтишка». И все же вскоре после того, как шум, вызванный возвращением Форейтки, немного улегся, Магиерка смог принести своему другу Йонашу в его комнату достаточно подробную информацию.

— Я так думаю, что Форейтка нынче накуролесила на год вперед, а ведь еще не кончилось лето. — Магиерка удобно расположился за столом. — Но на этот раз она поплатилась за то, что нарушила правила игры…

— Как это? — Йонаш медленно поднял на него усталый взгляд.

— Когда загонщики зафлаживают лису, так это не для того, чтобы ее зажарить и съесть, а из охотничьего азарта. А Форейтка, вместо того чтобы радоваться свободе, поддалась великой гордыне.

— Ты что-то такое говоришь… если думаешь, я понимаю, то нет.

— Попервоначалу бабке везло. Завернула раз-другой с дороги в сельский приход и обогатила святую обедню своим пением. За это ее кормили досыта, а одна кухарка даже подарила ей поношенное платье. Потом за плату она пасла корову крестьянину-единоличнику, которого свалил ревматизм. Но пока она ее пасла, она ее все время доила, а молоко частично пила, частично же продавала молодоженам, проводившим свой медовый месяц в палатке неподалеку.

— Молоко пила, потому как есть хотела. При чем тут гордыня?

— Ты дай мне рассказать. Только большой город стал для нее роковым, как и для многих других чистых душ из святой провинции. Кормилась она по буфетам — кусок мяса на тарелке всегда остается от заевшегося горожанина. Но разве кто оставит на столе недопитую водку? Сперва она зарабатывала себе на сучок исполнением непристойных песенок по заведениям сомнительной репутации, как записано в протоколе.

— Желательно бы узнать: что такое непристойная песенка?

— Ну, например: «Спит цыганка средь укропу, а червяк заполз ей в… Прагу путь далек…»

— Где же в том гордыня?

— Ты дай мне досказать. Подошел однажды вагоновожатый на конечной остановке к ящику набрать песку, а из ящика на него как пахнет винным духом — на песке Форейтка спит. Он было пошел кликнуть полицейского, а она ему: «Не надо, это принесет вам несчастье, собаку переедете. Девочку задавите, школьницу, совесть у вас есть школьницу задавить?»

Во время этого рассказа со двора донесся треск мотора, подъехала и остановилась машина, было слышно, как кто-то потянул за ручной тормоз.

Магиерка встал, остановился у кровати Йонаша.

— Перст судьбы, приятель: в сей же момент бабке надо было кончать базар и возвращаться в Иерусалимку. Но именно тогда ее обуяла гордыня. В самом центре города она выписывала кренделя босиком, с башмаками на палке через плечо, иностранцы ее фотографировали, когда она копалась в помойках и урнах. Желание выпить все росло, наконец старуха уселась с протянутой рукой у дверей храма, несмотря на то, что у нас социализм: это уже был просто подарок западным туристам. Но тут уж подоспела и полиция на машине. Подожди иностранцы еще минутку-другую, они смогли бы накрутить кино и про тот бой, как ее запихивали в машину, бедняжка потеряла в нем и платье, что подарила ей кухарка, священника…

Палец Йонаша взволнованно грозил кому-то в окне.

— Ты мне только, Йозеф, скажи, как ты, ей-богу, все знаешь слово в слово?

Магиерка смущенно почесал свою плешь. Но прежде чем он собрался ответить, в коридоре послышалось его имя, произнесенное Иткой.

Дед высунул голову в дверь.

— Гости к вам. Ждут у вашей комнаты.

Он побледнел так, что стал серым. С минуту в остолбенении смотрел на Итку. Повернулся опять к Йонашу, бросился к окну:

— Наши за мной приехали! Господи твоя воля! Алоиз, что теперь?

Он выскочил из комнаты, мелкими шажками побежал по коридору, ноги у него разъезжались. Да, все правда: Гинек, Отилька, детки Франтик и Анча, полный семейный комплект!

— Дети мои!.. — Он поочередно обнял их, Анчу хотел по старому заведению поднять над головой — что такое, девчонку не оторвать от пола! Пухлыми щечками в маму, черт побери, кто бы сказал, что столько может произойти за два года: дитятко, пожалуй, тянет на полцентнера!

— Что бы мне вам… Устали с дороги, чайку или кофею? Или травки заварить — гравилат, какушку? Какушка в основном от поноса, но также отлично прогоняет усталость…

— Не теряйте с нами время, папа, а садитесь в машину, — сказала Отилька. — Еда у нас есть с собой, а кофе попьем где-нибудь по дороге.

Франтик быстро освоился в комнате деда; соломенная шляпа, неудачный дар директрисе, пришлась в самый раз по его кудлатой голове. Он завладел дедовой палкой, Анча где-то подхватила Магиерковы помочи. Палка была мустанг, а помочи уздечка, ребята топали по коридору, как лошади. В разных местах стали открываться двери, Иерусалимка не привычна к детским воплям. Появилась Бернарда.

— Немного тише, дети. Здесь у нас больные.

— Поедемте, папа? — сказал Гинек, украдкой взглянув на жену. — Еда у нас есть с собой, а кофе…

Магиерка беспомощно суетился по комнате, полной разных вещей, в волнении перекладывал их с места на место.

— Да ведь попрощаться надо, как же так, не попрощавшись… Вот только всех обегу, через полчаса тронемся.

— Лучше сразу поедемте, папа, — сказала Отилька. — Мы вам хотели бы кое-что показать дорогой. Жалко терять время, ведь вы своих приятелей снова увидите.

— Это идея! — просиял Магиерка. — Я организую себе поездку в Иерусалимку и со всеми как следует распрощаюсь. Но с двумя нужно сейчас: с Йонашем и с Композитором, я мигом…

Все это больше походило на сон, чем на явь, обычная рассудительность совершенно покинула Магиерку. Он набрал в охапку лекарственных трав, не разобранных, в куче, и поспешил к выходу.

— Два года я Алоиза пользую — он уже пять лет не встает, чтобы вы знали. И как он без моих трав жить будет, страх подумать. Вы не бойтесь, что я последнее отдаю, дома я нарву свежих,