Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

его собственное имя; и по мере того, как к нему приближается предел всех возможностей, и наималейшая слава прошлого достигает головокружительных высот. Может, он слабо интересовался былыми успехами Сандры? Или Сандрино бегство просто с необходимостью продолжает цепочку постоянных перемен, составляющих суть ее жизни?

По-видимому, Сандра принадлежит к тому типу людей, которым не дано познать ни самих себя, ни свои подлинные потребности: все их действия основываются на предположениях. Они думают, что мечтают о покое, а когда они его, преодолев многие препятствия, достигнут, ничто не действует им на нервы так, как этот самый покой: вперед — за беспокойством, через новые препятствия!

Лицо Сандры перед его глазами уже вставало крупным планом, когда драматически повысившая голос Софи разом разрушила картину.

Два старичка тихо сидели, голова к голове; даже во сне их лица не покидала блаженно-недоуменная улыбка.

— Пожалуй, нам придется здесь прервать доклад, — деликатно заметил Майор. — Слушателям, по-видимому, желательно подготовиться к обеду…

Софи неохотно остановилась, сразу же после обеда она намерена продолжить…

Она вышла вместе с Богданом.

— Кого, вы думаете, я встретила, когда пересаживалась в городе? Пани Калайову! Я и не подозревала, что она сделала ручкой Иерусалимке!

Богдан почувствовал, что побледнел, старался сохранить спокойствие. Доказательство передачи мыслей на расстоянии?

— Как она поживает?

— Похоже, отправлялась за город — судя по тому, как странно она была одета…

— Она живет в городе?

— Где же еще? Нам было что друг другу порассказать…

Коридор был полон народу, непривычно большая группа тех, что не пришли на лекцию, расположилась вокруг карточного стола под олеандром. Стульев не хватало, их вынесли из соседних комнат. Когда приблизился перестук тросточки Софи, наступило молчание, но только на мгновенье.

— …Вот посмотрите, сколько мне тогда могло быть: двадцать четыре? Двадцать шесть?

Стол был завален фотографиями, пожелтевшими, с обломанными уголками, выполненными в коричневых тонах, а еще — в кабинетном формате, наклеенные на плотный картон, с витиевато выведенным наименованием фотоателье.

— …А тут я с пани Гервартовой, у них был большущий доходный дом на Смихове, у самой Влтавы; поверите ли, они прямо в салоне устроили зимний сад…

Снимки переходили из рук в руки. Вот в овальной рамке молоденькая невеста, вся в белом, рядом с усатым супругом, служанки с подружками — только что от парикмахера, и на напряженных лицах написана торжественность момента. Групповой портрет: посредине дедушка, глава рода, с длиннющим кальяном, прислоненным к ковру. Опять юная дама в широкополой шляпе с колибри, под руку с австрийским поручиком в высоком кивере и при сабле.

— …Он потом, бедняжка, погиб на Пьяве[38], я до сих пор храню золотое кольцо, которое он дал мне в залог любви: лучше с голоду умру, чем его продать…

Ошеломленная Софи стояла над ними, держа в руке пачку открыток с видами Болгарии. Необычное сердечное согласие под олеандром, неслыханная в Иерусалимке солидарность…

Перк вернул кому-то фото кокетливой молодой дамы с тонкой талией, затянутой в корсаж: что может быть печальней состарившейся красоты?

— Кто бы мог подумать, глядя на вас, сморщенные бабки, какие вы были когда-то грешницы? Девчонки огонь с молоком, до тех я был ох как охоч. Но старух, которые на старости лет выпендриваются, я люблю, как вшу под рубашкой, на тех я всегда был злой самец! Ко мне, правда, льнули всякие, и молодые и старые, но старухи всегда со мной имели одни неприятности из-за этих моих штучек.

Перк выпрямился на своих палках, как солдат.

— Один раз назначил я, значит, рандеву одной такой, которой грешные лытки не давали покоя — муж ее был в отъезде, и она ко мне мостилась. В лесу, на развилке; мы, само собой, с ребятами за поленницей схоронились. Пришла тетка, да с собачкой. Такса на кривых ножках. — Перк, согнув руки, приложил их к впалой груди. — И надо же такому случиться: эта такса выследила в лесу зверя. То ли лису, то ли барсука. Вырвалась у дамочки из рук — и шасть в нору. Потом лай в норе разом стих, там была схватка не на живот, а на смерть, кто кого. Мадам бегала вокруг норы и квохтала, как наседка, у которой гусенок в пруд бултыхнулся. Плачет, причитает, наконец стала она — в парадном-то туалете — голыми руками нору разрывать, пробиваться к своему питомцу; когда она его вытащила, вся в грязи, он уже околевал. Вот и схлопотала красотка, как мужик у Хлумца:[39] ни тебе рандеву, ни тебе собачки, кобеднишное платье все в крови, да к тому ж и в дырках…

Раздался дружный смех, некогда юные грешницы непонятно почему разом повернули сморщенные лица в платочках к пани Софи. Перк опять осел на своих палках, его острые плечи сотрясались в беззвучном победительном смехе.

Софи шла прочь, слегка припадая на ногу.

На столе меж фотографий юных лет стояла нетронутая бутылка «плиски». И поскольку из окна на нее светило солнце, коньяк в бутылке золотисто искрился.

«Некоторые люди, плохо знающие мир, полагают, что старость — это мудрость, приветливость и смирение, — записал позднее Магиерка в дневнике. — Им бы приехать посмотреть на Иерусалимку! Софи — отнюдь не букет добродетелей, но бутылку и сигареты она привезла, а от христианского дара никто не смеет воротить нос. Она, соседка моя, поплатилась за незнание главного закона нашего национального характера: пусть у нас у всех будет мало, лишь бы у другого не было чуть больше! Нарушение этого закона тотчас объединяет и врагов, ведь даже Черная Мэри совала под нос Шлёсарке свою фотографию, где она снята стройной девицей. Что она в юности была страшила, это на фото не видно, а кривой глаз ей скорей всего подретушировали. Пустые стулья в читальне во время лекции Софи, наверное, означают, что человек, а в старости вдвойне, не приспособлен для крайностей. Если света мало, я не могу читать, а если его много, у меня тоже болят глаза. Без капли вина нет жизни, но дайте его человеку бочку, и он перестанет быть человеком. В глазах тех, кто остался дома, поездка Софи была крайностью, Иерусалимке несоразмерной: девять старух собираются в могилу, а десятая едет на море, чтобы ее там спасал смуглый пловец!

Но я думаю, что наши завидущие и злые бабки все-таки неправы: ну что Софи, пусть ее порадовалась, ведь, может, в следующую поездку поволокут ее две черные кобылы!»

Дед сунул хронику в шкафчик, выглянул в окно: у ограды, неподалеку от ворот кто-то настойчиво и мерно долбил землю лопатой; Магиерка остолбенел, протер глаза, чувствуя себя Фомой