Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Иногда вечером, когда я засыпаю, я все думаю, что в нем такое может быть: ей там ни разу ничего не понадобилось. Как начну думать, что у меня под кроватью чужой чемодан, будто привидение, — так потом плохо сплю.

Богдан пришел в замешательство. Старый безгласный чемодан, каких давно уже не выпускают. Часть Сандриной тайны? Когда-нибудь ей все-таки придется за ним… Чепуха. Она не сочла необходимым как-то объяснить Богдану свой поступок — оставить пару строчек, прислать откуда-нибудь хоть открытку со словом привета.

— Раз прошло уже столько времени, а она не приезжает, вряд ли она объявится. Может, отошлем его?

— Куда же?

— А… ну, тому художнику.

Богдан, сжав губы, молчал.

— Так давайте хоть поглядим, что в нем!..

— Но у нас нет на это права.

— Ну, пан Павлус!.. Не говорите, что и вам не хочется посмотреть, что там!

Чемодан с замком серийного производства, каждый второй ключ к нему подходит.

Мужское пальто, брюки, жилетка.

— Но это не Сандрины вещи! — Богдан стоял в недоумении, Итка с волнением выкладывала содержимое чемодана. Будто они напали на след старого тайного греха. Стоптанные мужские шлепанцы, засаленная кепка, изношенный шерстяной джемпер без одной пуговицы и светящийся на локтях.

— Это чемодан пани Сандры! — Итка извлекла фотографию в рамочке — на ней витиеватым почерком была выведена дарственная надпись:

«Высокочтимой барышне Александре Калайовой в знак глубочайшего уважения и восхищения от застольного общества «Мартовские Весельчаки».

Богдан иронически усмехнулся уголком рта: групповой портрет пивных дядюшек, на тупых лицах — выражение солидного самодовольства, некоторые даже подняли кружки с пивом…

Итка копалась в остатке отслуживших свой век вещей, немного разочарованная, но все еще не теряя надежды на сенсацию. Наконец-то! Что-то ярко блеснуло на самом дне — музыкальный инструмент! Не зная, что это, она протянула его Богдану. Эс-труба — клапаны еще работают, мундштук немного сплющился под весом хлама в набитом до отказа чемодане.

— Попробуйте, играет еще?

— Вы с ума сошли?!

Итка неторопливо укладывала вещи обратно в чемодан, Богдан стоял над ней, опустив руки, со смешанным чувством сурового осуждения и собственной вины; как мог он позволить себе, а также постороннему человеку заглянуть в это отвернутое и, очевидно, скрываемое лицо? Просто любитель или умерший музыкант из оркестра Сандриного театра? Опять кто-то из этих проклятых театральных кругов?.. Ее последняя любовь — или чисто практическая, утилитарная связь двух людей, давно прошедших точку зенита? Но почему она никогда ни словом не обмолвилась именно об этом человеке? Богдан криво усмехнулся — второй уж раз за этот день: о скольких мужчинах в своей жизни Сандра перед ним ни словом не обмолвилась?

Между тем Итку потребовали вниз, прозвучало имя Софи. Богдан выглянул в окно; посреди старушек в платочках стояла загорелая Софи в широкополой шляпе — возвратившаяся из большого мира дщерь иерусалимская: кто-нибудь поднимет же ей чемодан на второй этаж! Чемодан, отягощенный дарами для Иерусалимки! Человек две тысячи километров таскается с этими подарками, а иерусалимским хоть бы хны!

Черная Мэри бежала вниз по ступенькам, держа в руках соломенную шляпу.

— А я ее все время для вас берегла! — Ее правый глаз с бельмом смотрел разочарованно: на голове у Софи восседала новенькая с иголочки соломенная шляпка иностранного происхождения. — Что вы теперь будете делать с двумя сразу? Тут и одну-то носить — идиотство, не то что две!

— Огромное, незабываемое впечатление… — рассказывала Софи восторженной кучке случайных слушателей. На карточный столик в коридоре она выгрузила свои дары: бутылку «плиски», две пачки сигарет и мешочек ракушек для Магиерки.

— Дорогие мои, ведь это только счастливый случай, что я опять среди вас. Еще немножко, и я бы… Такой прибой, какого себе и представить невозможно, если самому не видеть! Обратной волгой мне все время подмывало ноги, беспрерывно, мужчины на берегу сначала смеялись, наверно, думали, что я это изображаю, но я же не какая-нибудь сумасшедшая актрисочка! В конце концов меня вытащил один пловец, когда я уже теряла сознание. Пловец был — чистые мускулы, зубы, как жемчуг…

— Хорошо еще, что рядом были люди, — ужаснулся Перк, неподвижно повисший на своих двух палках. — Страшно додумать до конца, женщина без сознания в одном купальнике, и пловец, с зубами, как у ондатры…

— Впечатлений у меня столько, что, право, не знаю, с какого конца начать, — обратилась Софи к Майору. — Лучше всего организовать беседу, я с удовольствием поделюсь своим богатым опытом с теми, кто у моря не был и теперь уже никогда не будет. Если слушатели не поместятся в читальне, переберемся в столовую.

— Вероятно, вас еще не проинформировали о том, что я подал в отставку с занимаемого мной поста. В силу этого я не обладаю правомочиями для организации подобного мероприятия…

— К чему формальности? Сделайте это для меня по дружбе! Кто еще, кроме вас, способен…

Майор неуверенно повернулся к двум старушкам в платочках, но те молча побрели прочь, каждая в свою комнату.

— Я только переоденусь с дороги и немножко приду в себя. Я хотела бы выступить с рассказом, пока впечатления свежи.

Через час в читальне собралась горсточка друзей Софи. Священника не было: после сердечного приступа доктор до сих пор не позволял ему вставать. Но его представляли Агея с Бернардой. Майору удалось уговорить и двух-трех старичков: они сидели, придурковато улыбаясь, и ничего не понимали.

Вошла Софи, опираясь на тросточку, в нарядном платье; удивилась.

— Вы не пригласили слушателей, Майор?

— Пригласил, пани Софи… Вас удивляет эта картина, хотя массы еще не отреагировали на мое прошение об отставке?.. — Он вышел и через минуту вернулся, ведя протестующую старушку со спицами в руках.

— Иной день я вижу лучше, а иной совсем не вижу, даже в очки. Вот сегодня как раз хороший день. Зима уже на носу, а без шерстяных чулок…

— Лекция не помешает вам вязать, — сказал Майор. Богдан опустил глаза.

Софи, стоя на возвышении, ждала. Никто больше не пришел, и она заговорила. Она красочно живописала ничем не примечательные подробности путешествия в поезде, и прошло довольно много времени, прежде чем она добралась до кульминационного пункта повествования — до встречи с приморским пляжем.

Вяжущая старушка вполголоса считала петли, время от времени обращалась за профессиональным советом к соседке. Богдан прикрыл лицо ладонью, его грустные мысли летели к Сандре.

Какую же роковую ошибку он совершил, что она его покинула? Только ли его ограниченные финансовые возможности толкнули ее в объятия его более состоятельного соперника? Или он слабо пытался видеть вещи ее глазами? Говорят, для человека самый главный звук в родном языке —