Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

сумма, предложенная за перстень: когда Богдан отсчитал деньги на обратную дорогу, у него в портмоне осталось сорок крон. Неужели свой последний в жизни подарок он должен тут же компенсировать жалкой экономией? На оставшиеся деньги он купил бутылку бургундского.

Он опять сидел в автобусе, но мысль все время летела впереди дребезжащего драндулета; в крылатых мечтах он видел, как Сандра раскрывает коробочку, и слеза умиления, подобная той, что дрожит на золотом листочке, катится по ее щеке… Мысленно он перебирал Сандрин гардероб, прикидывал, на каких платьях брошь будет лучше смотреться. О, возвышающая душу радость дарения, самая христианская форма эгоизма! Самое быстроходное средство передвижения не угналось бы за его нетерпеливым духом — скорей бы увидеть потрясение Сандры: ведь подарки в Иерусалимке не выходят за пределы одной сигареты или десерта за обедом!

На мокрой площадке перед зданием четко обозначились следы шин разворачивавшейся машины. Богдан поспешил вверх по лестнице, засомневался: сразу ли постучать в дверь Сандры? Но бабуся Крапкова последнее время почти не выходит из комнаты, а вручить подарок Сандре в жалком антураже коридора — прозаически убитый шанс. Коробочка с брошью прожигала ему карман — нужно овладеть собой, он выберет удобный момент после ужина. В столовую направлялись Староста и Перк; увидев Богдана, они замолчали.

Он встретил Шлёсарку. Та остановилась, будто хотела заговорить с ним, потом вспомнила, что она с ним не разговаривает, и прошла мимо со странным выражением на лице.

Бернарда на тележке развозила ужин по палатам лежачих, против своего обыкновения, она робко отвела глаза, и Богдану показалось, что даже ускорила шаг. Все ведут себя как-то иначе, что происходит? Где-то в подсознании возникло беспокойство, оно исходило от силуэта погребальной повозки, свернувшей сегодня днем на проселочную дорогу к жилищу безумца, и отпечаталось свежим негативом шин перед домом. На полдороге к столовой Богдан повернул обратно; из комнаты Сандры выходила бабуся. Через ее плечо он заглянул в комнату.

— Пани Сандра уже в столовой?

Бабуся Крапкова молитвенно сложила руки; только сейчас Богдан заметил ее лицо — как будто она недавно плакала.

— Вы еще не знаете?.. Пани Сандра нас оставила!

Слепой ужас охватил его. Он почувствовал дурноту. Светлый прямоугольник окна за спиной бабуси померк, впервые в жизни у Богдана физически подломились колени, он смешно присел, схватился за стенку; из всех картин, молнией пронесшихся у него в голове, перед его глазами остановилась и застыла одна: два высоких подсвечника в колеблющемся пламени свечей, искаженная эхом литания-причитание Черной Мэри…

— Приехал тот пан, что давеча проводил у нас беседу, — пан художник… Пани Сандра покидала вещи в чемодан как попало, сгребла своего нового Матоуша, что от пана Магиерки, даже со мной толком не попрощалась…

Вместо облегчения лишь сладковатый холодок в темени. Он отвернулся от бабуси, стоявшей в дверях, навстречу шел Майор.

— …Правление, к нашему сожалению, было поставлено перед совершившимся фактом, так сказать post festum[35]. Но он сам все равно не смог бы вмешаться, ведь он уже не стоит во главе…

Богдан временами как бы приходил в себя после короткой, но полной потери сознания. В один из таких моментов он с удивлением увидел руку директрисы, протягивающую ему сигарету, и понял, что сидит в кресле для посетителей в ее кабинете.

— Она дала подписку, что уезжает по собственному желанию, что никаких претензий предъявлять не станет. Тех, кто ей попался по пути, наскоро обняла и была такова… Адрес? Нет, не оставила, сказала, сама его еще не знает: ее старинный приятель предложил ей свой кров. Она обещала написать…

— Как вы могли так вот просто отпустить ее? — Богдан услышал незнакомый голос — это говорил он сам.

— Мы не можем воспрепятствовать в этом никому, кто отвечает за свои действия. А Маэстро — человек с таким именем, которое гарантирует серьезность его намерений…

— Она не оставила письма… для меня?

В пожатии плеч было сочувствие, полное понимания.

В столовой Богдан непонятно почему занял опустевшее место Сандры — возможно, с бабусей Крапковой его сближала общая судьба двух осиротевших людей.

— Уж так я к ней привыкла и думаю, что и она ко мне тоже, хотя она была из благородных… — И в одном слове вдруг сконцентрировалось все несчастье Богдана: была…

— А я одна в комнате — будто тело без души. Как вы думаете, — морщинистой ладонью бабуся схватила Богдана за руку, — воротится она?..

Богдан подвинул нетронутый ужин Старосте — тот с благодарной улыбкой вечно голодного человека живо притянул тарелку к себе.

Чего сохранять внешнюю благопристойность там, где все потеряло смысл?

— Она никогда не воротится, — сказал Богдан, и на глазах его выступили слезы.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Богдан Павлус стоял у окна в конце коридора, уныло сложив руки за спиной. В просветах столетних дубов виднелся зеленый залив пруда, заросший ряской. Как омут.

Богдан стоял неподвижно, совершенно так же, как стаивал тут прежде. Больше всего жгут слезы, которые никогда не прольются.

Когда он учился в начальной школе, они с мамой ездили к дяде в деревню. В лесу, неподалеку от усадьбы, был один омут, окутанный тайной: Богдан был уверен, что об омуте известно только ему одному, и ревниво охранял свое открытие. В зеленой тишине и вечном полумраке, куда никогда не проникало солнце, он мог простоять хоть час: водяного он уже не боялся, блуждающие огни днем не опасны. На холодно-хмурой поверхности плавали желтые и красные листья; маленький Богдан пристально, не мигая, глядел в темную воду и с легкой дрожью представлял себе, что тут творится ночью. Но с тайной глубокой воды посреди пряного запаха грибов и прели у него не связывались образы злых духов или картины ужасов: лишь атмосфера тихой меланхолии — от немых русалок до бедной заколдованной принцессы.

Однажды в конце каникул Богдан, блуждая по «своим» тропинкам, вышел к омуту: к его изумлению, в нем плавала рыбка. Печальная и медлительная маленькая рыбка: куда бы она робко ни повернула, всюду на ее пути вставал берег. Как она сюда попала, откуда? Как это получилось, что вот живет она тут одна-одинешенька, словно в темнице, когда другие рыбы носятся в реках, греются на солнышке, выставив спинку из воды, играют на перекатах под плотиной, а если пожелают, могут отправиться в путешествие вверх по реке, до горного ключика, где начинается река, или же вниз, хоть до самого моря?

Богдан стоял у окна в конце коридора, в просветах между могучими торсами дубов на дамбе виднелся зеленый омут, хмурый, как его мысли.

Люди во внешнем мире,