Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— «Странный вопрос».

— «Глупый, конечно, но надобно его задать. У вас я бы тому не подивился. Так есть? Разите, пусть я все узнаю с одного удара».

— «Нет», — сказала Сандра.

Богдан схватил ее за руку.

— «Ах, как вы добры!» — Но он сразу же отпустил ее руку.

Магиерка бросил на них проницательный взгляд, заглянул в текст. Там действительно стояло: «Антонин (хватает ее за руку. Тотчас же отпускает)».

— «…Но когда я спустя три года вас опять увидел, — продолжал Богдан, — ах, панна Розарка, у меня перед глазами круги пошли, и сердце застучало. Она — и никто больше! Панна Розарка!.. Я вас люблю так, что согласен заместо вас в могилу лечь…»

Магиерка перестал дымить, изумленно наблюдал Богдана: такой достоверности он сам не достиг бы, хоть его озолоти. Ну что ж, видать, благородные люди имеют особый талант изображать, что вовсе не обязательно будет правдой…

Розарка, как полагалось по тексту, протянула Антонину руку.

— «Вы честный человек, я знаю, но здесь и сейчас я не могу вам дать ответ…»

Репетиция продолжалась, все с удовольствием смотрели, как Бернарда в широком монашеском чепце по-светски играет роль тетушки Шестаковой, она с таким неподдельным гневом отчитывала прощелыгу брата, поджигателя Валенту, что невиновный Магиерка вознегодовал.

— Это будет хороший спектакль… — У Сандры разгорелись глаза, она казалась в своей стихии. Богдан ощутил ревнивый укол в сердце: вот если бы он сам смог так ее взволновать, как волнует эта старая, простенькая, наивная пьеса…

Резкий звонок прервал их работу, сирена, подобная сигналу тревоги для глухих во всех помещениях и палатах: оставьте все — и марш за стол, чтобы вам могло быть оказано благодеяние обеда.

Три незанятых места притягивали к себе рассеянный взгляд Богдана: похоже, что женская половина населения Иерусалимки скоро сократится до нуля. Прибор, поставленный для Бархотки, — словно немой восклицательный знак. Пустой стул пани Софи уже не вызывал в нем тщетных мечтаний о поездке к морю вместе с Сандрой. Отсутствие же Шлёсарки вообще его не трогало: не первая и не последняя голодовка сумасшедшей хулиганки. Да и какая там голодовка: чай и хлеб на столике в коридоре — в любое время что-нибудь от обеда ей наверняка тонком притащит Староста, а к ужину старуха, в наказание выселенная из комнаты Бархотки, явится как ни в чем не бывало.

Он ел рассеянно, нетерпеливо поглядывая на часы. Нельзя больше откладывать главный разговор с Сандрой: сегодня вечером… Разговор от сердца к сердцу, подкрепленный аргументом, который должен убедить ее по меньшей мере в серьезности его отношения…

Вместо того чтобы предаться отдыху, Богдан бросился на развилку. Он оглядывался: не идет ли за ним Сандра: впервые за все дни, прошедшие с ее приезда, ее общество его не устраивало. Излишняя предосторожность: Сандра любит поспать, и послеобеденную сладкую сиесту она ни за что на свете не согласилась бы укоротить.

Автобус опаздывал, вместо него с другой стороны, от городка, приближалась упряжка. Богдан заволновался: пара черных лошадок, что никогда не бегут рысью. Это не к нам. Может быть, в замок? Но о смерти в замке моментально знала бы вся Иерусалимка! Знакомая черная коробка без украшений с единственным крестом на крышке, не привлекающий к себе внимания экипаж для доставки в морг. Только к могиле покойника повезут в помпезном сооружении из стекла и резных завитушек, стиль которого, не претерпевший никаких изменений под влиянием вкусов эпохи, возможно, переживет и следующее столетие.

Повозка медленно миновала развилку и, к изумлению Богдана, свернула на грязный проселок — на дорогу, ведущую в поля, а потом через луга к лесу: единственный дом, который там стоит, — жилище безумца…

Неизвестно откуда появившийся автобус, уже стоял на остановке, Богдан даже не заметил, когда он подошел. Он сел в уголке. За окном, подрагивая, бежал назад знакомый пейзаж, над лесами всплывали тонкие траурные покрывала пара. Через полчаса черная повозка вновь поедет мимо Иерусалимки, тогда на ней впереди с двух сторон зажгутся и будут мигать два фонарика.

Легкое беспокойство доползло до свободного места рядом с Богданом и никак не хотело от него уходить. Всем нам отмерено свое земное время — но почему-то сейчас настойчиво заявляла о себе мысль, что безумец имеет какое-то отношение к куску земли вокруг замка, он как-то связан с приютом, и не только тем, что многие обитатели знают о странных спектаклях в окне второго этажа, но никто никому и словом о том не обмолвился. И вот теперь абсурдная пантомима прекратится, бог весть как и почему, но для Богдана что-то изменится в статическом равновесии Иерусалимки… Но довольно! Чем ближе человек подходит к той непостижимой, абсолютной неизвестности, тем открытей он становится для разных, ни на чем не основанных представлений из области сверхчувственного.

Районный центр встретил Богдана оживленным движением метрополии и пренебрежительным равнодушием к пришельцу из пограничья. И все-таки что-то окрыляло его душу, хотя он и не знал, чему его приписать: то ли сознанию дальнего путешествия, учитывая малый радиус действия обитателей Иерусалимки, то ли, скорее, созревшему в нем наконец сегодня решению.

Ювелир взвесил на ладони тяжелый перстень с турмалином из старинного восемнадцатикаратового золота. Вправил в глаз лупу, с какими работают часовщики.

— Обменять его на дамское украшение я вам, к сожалению, не могу. Я не скупаю, а только продаю: вот в областном центре…

Богдан приехал издалека — он не успеет вернуться к вечеру; кроме того…

Ювелир хмуро осмотрел стоявшего перед ним человека: лицо желтоватое, воротничок слегка болтается на сморщенной шее, низкая круглая шляпа знавала лучшие времена. Несчастные глаза молили о спасении, он прочел в них то, что почувствовал с самого начала: ведь это моя последняя ценная вещь…

Ну, может быть… в виде исключения… Богдан услышал цену, она показалась ему заниженной. Но если у Богдана в жизни и отсутствовали некоторые черты, необходимые для достижения успеха, то среди них, вне сомнения, следовало бы назвать коммерческий талант: впрочем, тот, кто продает последнее, что напоминало ему о некогда занимаемом им месте в обществе, уже не имеет смелости торговаться.

Он качал выбирать, рассудительно и без спешки — все равно автобус отходит только через два часа, а в таком важном деле нельзя торопиться. Он долго колебался — кольцо, брошь, браслет, кулон на цепочке? Его привлекла старинная брошь — изящный цветок, дикая розочка из яшмы на веточке с золотым листочком, а на листке — маленькая жемчужинка, словно капля росы. Прекрасная работа, вещь сделана с любовью, такую Сандра не может не оценить. Драгоценность стоила на пятьдесят крон дороже, чем