Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

него и в помине нет. И так далее, и тому подобное. Но этого я Майору говорить не буду! Благородные люди убеждены, хоть и не хвалятся этим вслух, что бедность наградила других ограниченным разумом. Так что пусть сам до всего доходит».

Часы на замковой башне едва пробили три, в коридоре на втором этаже раздался крик. Бархотка с плачем вбежала в комнату к заспанным соседям, показывая им руку: на предплечье выделялись две красноватые полоски.

— Она била меня по рукам костылем, она, мол, из-за меня спать не может, а я совсем не шумела…

И нетерпимость должна иметь пределы, соседи возмущенно обрушились на Шлёсарку, стали выходить люди из других комнат, возбужденные голоса наполнили коридор.

— Я только по перине стукнула, пусть эта дамочка не сочиняет!

— Я сейчас же напишу сыну в Америку, тогда вы увидите! Он тут наведет порядок раз и навсегда!

— Пишите ему хоть в Тьмутаракань, я в аккурат увижу, как он на вас наплевал!

— Что вы себе позволяете, ведь вы же сами читали…

— Уж не верите ли вы, дурочка, что это было письмо от него? Тогда я вам скажу, как над вами подшутили: всем здесь осточертело ваше нытье, и Композитор с Бернардой придумали эту хитрость!

У потрясенной Бархотки опустились руки, ртом она ловила воздух, словно ей не хватало дыхания. Затравленный взгляд перебегал с одного на другого, в глазах была мольба о помощи. Но какой помощи можно ждать от бессильных: некоторые, не зная, в чем дело, ожидали объяснения от соседей, посвященные отводили взгляд, как если бы уже само знание правды было их виной. К группе приближался Богдан. Бархотка резко шагнула ему навстречу.

— Однажды вы уже меня ударили: прикажете верить, что вы были способны опять… — Голос ее вдруг приобрел металлическую окраску. — Говорите правду! Лгать матери, которую предали, — смертный грех!

Богдан оцепенел. Молчание между ними углублялось, как пропасть, горстка людей ушла в него без остатка, оно поглотило коридор, и, может быть, весь дом задохнулся в нем. И тут Богдан увидел то, чего не забудешь до самой смерти: в одно мгновение у старой дамы что-то вдруг сломалось в глазах — отчаяние, любовь, надежда слились воедино; где-то позади зрачков до основания содрогнулась и перевернулась душа. Чужие, придурковатые, весело-безумные глаза: Бархотка тихонько рассмеялась мелким бисерным смехом, закинув голову назад, так что дрожал ее седенький пучок. Она взяла Богдана за руку и повела его по коридору, как попавшегося шалунишку, недоверчиво склоняя белую голову то вправо, то влево. Люди расступились, помертвев от ужаса, и эти двое прошли, как странная пара безумцев: Богдан с застывшим, пепельно-серым лицом и беззаботная Бархотка с потусторонним взглядом.

— Они хотели меня разыграть — Бернарда и пани Шлёсарова, будто бы мой сын уехал за океан: они и не подозревают, чудачки, что я их игру приняла. Но тссс! — Бархотка приложила палец к губам. — Этого никто не знает, только вам: Ирка действительно не в Праге, он здесь, поблизости. Здесь ему покойнее работать над диссертацией, и я к нему ближе. Вы знаете уединенный дом у дороги? Первое окно с краю на втором этаже, у нас есть условный знак… А теперь пойдемте ко мне, вы мне подробно расскажете, как эта парочка все придумала…

Потом через ворота дома прошла белая санитарная машина, улыбающаяся Бархотка с удобством расположилась на носилках, а доктор из замка сидел подле нее. Второй отъезд за один день, на этот раз место назначения гораздо ближе: психиатрическая клиника в областном центре.

— Я хотела бы пересесть за другой стол, — сказала Сандра перед ужином Виргинии и оглянулась на Шлёсарку. — В законах, по-видимому, есть изъян: убийство души у нас не карается…

— Соображайте, что говорите! Обвинение в убийстве — против этого у нас законы найдутся! — Шлёсарка повышала голос. И вдруг пришла в ярость. — Она еще меня обвинять будет, это она-то! Вы думаете, мне не известно ваше веселое прошлое, думаете, мне Софи не рассказывала, как вы отбили мужа у женщины с двумя детьми, шлюха вы эдакая, и та, бедняжка, потом отравилась газом? Три человеческих жизни у тебя на совести, если тут за кем и остаются трупы, так это за тобой, и ты еще смеешь на меня разевать свою пасть?..

Сандра с ледяным спокойствием словно бы вопросительно повернулась к столу, за которым сидел Богдан.

— Довольно! — Майор встал из-за стола. — Уже не от имени правления, а от своего лично я запрещаю вам обвинять кого бы то ни было на основании сплетен!

К нему присоединились другие, ошеломленная столовая постепенно приходила в себя, отдельные голоса слились в бурю протеста.

— Пусть она немедленно уезжает!

— Не хотим ужинать с хулиганкой!

— Перевести ее в другой дом! У нас есть право спокойно жить на старости лет!

— Кому это надо! Непрерывные волнения для язвы желудка — сущий яд!

— Ни в какой другой дом! Она везде жизнь людям отравит!

— Верно! Она и ангелов сумеет натравить друг на дружку!

— К вашему сведению, — перекричала Шлёсарка всех, — к сведению вас всех: с этой минуты я объявляю голодовку! — Она решительно жмякнула тарелкой об стойку в окошке кухни. — Кроме воды, ничего в рот не возьму! Раз вы все против меня, то вы все за меня отвечать будете, все до одного! — И она истерически зарыдала.

— Беги стращай воробьев, пугало!

Шлёсарка направилась к выходу, в дверях разъяренно обернулась и, вдруг резко наклонившись вперед, взметнула на голову все свои юбки.

Неудачный день угасал, может быть, ночь сумеет охладить разгоревшиеся страсти, принесет с собой забвение. Вон из дому, на свежий воздух!

Но над лугами вместо вечерней прохлады повисло душное безветрие. Низко над поверхностью замкового пруда, гладкой, как оконное стекло, вилась растревоженная мошкара, порой всплескивала рыба, и тогда тихие круги расходились по воде далеко, пока не терялись, но они не были выражением движения, а скорее подчеркивали затишье перед бурей. Звуки разносились по воде резко и четко даже издали, назойливо пищали комары, в безросой траве орали сверчки, но их настойчивый хор не мог восполнить все недосказанное в ходе этого безжалостного дня.

— Почему мы, собственно, каждый вечер ходим вокруг пруда одной и той же дорогой? — сказала Сандра, но множественное число явно относилось к Богдану. — Один мой чрезвычайно ученый приятель рассказывал мне как-то про Канта: в старости он, говорят, каждый день ровно в три часа выходил со своим слугой на прогулку, и всегда по одним и тем же улицам Кенигсберга, так что люди по нему проверяли часы.

— Скажите прямо, что вы