Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Не отрицаю. Я люблю перемены и сюрпризы.

— Да, сегодня вы это доказали. Так отметить вниманием Фильца было поистине сюрпризом. Иерусалимка получит пищу для разговоров…

— Не знаю почему, но мне его жальче, чем всех остальных.

— Самый вредный мужик в доме. Присяжный жалобщик…

— Может быть, именно это и привлекает меня к нему: наверное, жизнь его была очень печальна.

— К другим, таким же невезучим, вы не испытываете столь нежных чувств.

— Вы ревнуете, мой дорогой? Мне очень лестно — в моем-то возрасте.

— Я вовсе не ревную, но согласитесь, что вы одаряете вниманием исключительно мужчин. Что я сам принадлежу к ним скорее как-то сбоку, видимо, моя вина. Недавно вы в читальне так веселились с Майором, что было слышно до второго этажа.

— Люблю посмеяться; поверите ли, Майор умеет быть даже остроумным!

— Все остроумней, чем я! — вырвалось у него. — Но, впрочем, он не единственный, чьи комплименты вы принимаете без зазрения совести; на днях я стал невольным свидетелем вашей кокетливой беседы даже со священником: «Не знаю, Ваше преподобие, может, мне стоит прийти к вам исповедаться?» Именно ему! Вы бы послушали, как он в комнате пыхтит, кряхтит и хрюкает, хрюкает, словно хряк!

— А, так вас тоже выбил из колеи отъезд Софи к морю? Или вы не очень довольны своим мужественным заступничеством, когда на меня напала Шлёсарка? Успокойтесь: мне не только Фильца, мне и вас жалко, Богдан, хотя и несколько по-иному…

— Не мучьте меня, Сандра. — Он пытался овладеть собой, изменил тон. — Я не могу ставить вам в упрек, что мужчины в вашем соседстве с некоторых пор начали бриться каждый день и у них появилось острое желание заказать себе новый зубной протез. Я боюсь одного: актеры в силу своей профессии вынуждены вживаться в такое количество ролей, что и в жизни перестают различать, что играют, а что думают на самом деле. Вы уверены, что сами себя различаете…

— Как будто это столь существенно! Жизнь мало чем отличается от комедии. Важно хорошо сыграть свою роль!

— Эти цинизм, Сандра…

— Но как-то мне надо защищаться!

— От кого, не от меня же?

— От Иерусалимки. Я еще не чувствую себя созревшей для того, чтобы некий дом на краю земли поставил на мне штамп негодности. Социальные отходы — их кидайте за ограду, пусть не портят нам жизнь; они свое отжили, может, когда-то и была от них польза. Однако для тех, кто остался снаружи, продолжает существовать только наша обременительность, не наши заслуги. У них есть крыша над головой, мы их кормили, так зачем нам еще глядеть на их язвы, хромые ноги и слабоумные лица, вникать в их ничтожные споры и дрязги? Человеку, видимо, свойственно ошибаться до последнего вздоха. Я неправильно угадала, по какую сторону ограды мое место…

Духота не ослабевала, далеко в западной стороне, где-то за лесом темное небо вдруг дважды вспыхнуло розовым. И нескоро там же как бы в сомнении пророкотал гром.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Богдан бесцельно слонялся по дому, почти физически ощущая по правую руку от себя Сандрино отсутствие. И в старости утро тоже оказывается вечера мудренее: думая сейчас о вчерашнем дне, Богдан сам себя не узнавал. Бархотка, Сандра: столько ошибок нагромоздить за один-единственный день! А потом говорят, что молчание золото! И уж венец всему — вечернее словоизвержение. Как завистливый, ревнивый подросток! Но слово, сказанное в ссоре, нельзя отменить, право взять его обратно — иллюзия, это лишь усугубит впечатление от совершенной ошибки. Недоброе слово в старости вдвойне отравляет атмосферу; пока человек работает, вокруг него совершается движение, связанное с трудовой деятельностью, и это очищает воздух; в бесплодном безветрии Иерусалимки накопившийся смрад обид и оскорблений лежит как ядовитый болотный газ в яме… Хорошо еще, что Сандра молода духом: может быть, она откликнется на попытку замять вчерашний инцидент. Только стены дома престарелых не очень располагают к интимным беседам, а вытащить Сандру на раннюю утреннюю прогулку — дело нелегкое: от своей актерской профессии она до сих пор сохранила сдвинутый режим дня.

Куда же идти, чтобы успокоить нервы, как не в комнату, напоминающую мастерскую всех ремесел, где царит трогательный беспорядок?

Магиерка, в одних брюках и рубашке, стоял посреди комнаты и поднимал за спиной руки с зажатой в них палкой. Он смутился, поставил палку в угол, по привычке разгладил подушку, как будто предлагал гостю вместо стула постель.

— Чтобы крестец вынес семь крестов, приходится его маленько распрямлять… Медуница и лапчатка помогают, конечно, от многого, но не во всем. А согнутая спина в конце концов согнет и душу.

Что-то метнулось в комнате. Богдан так испугался, что у него заколотилось сердце: полосатая кошка спрыгнула со шкафа на стол.

— Это что за шутки?..

— Для пани Сандры. — Он в смущении сел, кошка вспрыгнула к нему на колени, дед почесал ее шейку. Во взгляде Магиерки появилось странно элегическое и одновременно чуть виноватое выражение. — Мог ли я подумать, когда смазывал машинным маслом свою старушку «Каролинку», что Магиерке доведется играть на театре, как взаправдашнему актеру!.. Я за ней ездил в Ветрную Льготу, выменял на селедку. Со вчерашнего дня ее зовут Матоуш.

Богдан молчал. Теперь уже и Магиерка!.. Чем объяснить, что для стольких людей Сандра излучает свет? И все меняет цвет, и мир распахивается настежь…

Он закурил предложенную сигарету, Магиерка набил себе трубку. Испытующим оком окинув посетителя, дед сразу установил, что тот пришел не в связи с больным желудком, и успокоился. У благородных трудности посложнее, чем у работяг с грубыми ладонями, но извивы господских душ не относятся к тем вещам, в которых Магиерка специалист, и не в его обыкновении совать нос в чужую жизнь, когда его не просят. Что нужно, он со временем все равно узнает способом более простым и деликатным: для чего бы иначе в кармане у Магиерки лежал ключ от шкафа на первом этаже? (А ключ этот лежит из соображений предосторожности: ежели бы он торчал в двери, которая им запирается, кто-нибудь по рассеянности мог бы повернуть его и унести с собой — а так никому и в голову не придет заказывать новый ключ для какой-то, никому не важной каморки!) Магиерка иногда и сам не поймет, что заставляет его ловкие руки столь часто изготавливать подарки пани директрисе: то ли это дары от чистой склонности, то ли отступное не вполне чистой совести в связи с вышеупомянутым шкафом.

Пол вокруг хозяина комнаты был густо усеян обрезками