Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Фильц встал, вытянувшись в струнку, он сильно побледнел, в глазах его явственно отразилась драма великого момента, с каменной серьезностью он глубоко поклонился и даже сам не заметил, как поцеловал руку директрисе.

— Это… это происки, это нож в спину самоуправлению, — проговорил, заикаясь от возмущения, Майор; он искал поддержки у Богдана. — Никто со мной не консультировался по вопросу празднования юбилея Фильца: как теперь будет выглядеть правление в глазах рядовых обитателей Иерусалимки?.. — Он встал и, подойдя к соседу Фильца по комнате, уточнил возраст юбиляра.

— Дорогой наш сотоварищ! — обратился он к Фильцу, на ходу сочиняя речь. — От имени нашего правления я с удовольствием присоединяюсь к ряду поздравляющих по случаю столь радостного события. Семьдесят пять лет — мужественный возраст и… и… радостный. Академик Богомолец знает алтайцев, которые в гористых районах Гималаев живут до ста тридцати лет. Один из них в сто семь лет родил — то есть, я хотел сказать произвел — здорового младенца, по порядку, кажется, тридцать шестого, хотя и от целого ряда жен. И, таким образом, я от имени и по поручению нашего правления желаю вам провести под недреманным оком нашего самоуправления еще долгие годы: залогом того являются хорошие бытовые условия, калорийно насыщенное и разнообразное меню, за которым бдительно следит наше правление через посредство комиссии по вопросам питания… Я хочу подчеркнуть в этот знаменательный для вас день, что правление сделает все, чтобы ваш покой и дальнейшие многие лета протекали к полному удовлетворению всех нас.

— Лучшего подарка, чем эти золотые слова, он, право же, не мог получить, — сказала Сандра бабусе Крапковой; бабуся кивнула и вытерла заплаканные глаза. Чьи-то руки зааплодировали, прочие присоединились: только Григерек, настороженно следивший за речью Майора, воздержался от этого знака одобрения.

Юбиляр вдруг проявил активность, какой не запомнили старожилы! Едва кончился обед, он настоял, чтобы составили вместе три стола. Несмотря на протесты приглашенных им соседей, он откупорил подаренную бутылку, собственноручно наливал всем вокруг, вернул монахинь, уже направившихся к выходу, требовал еще привести Бернарду и сестру Итку, и всех, кого только смогут разыскать.

— Вы же не Христос в Кане Галилейской, пан ревизор, — ужасался Магиерка, видя, как Фильц собирается из одной бутылки напоить пятнадцать человек. Директриса, сознавая безвыходность положения, послала на кухню за вином, и тогда последняя неполная рюмка досталась виновнику торжества. Все пили гамзу, у гостей после обеда закрывались глаза, Фильц в растрепанных чувствах предлагал виргинские сигары из коробки даже старушкам. Для пущей торжественности он застегнул воротничок и сидел во главе стола, прямой, как председатель юбилейной сессии; вытянутой левой рукой он жестом полководца сжимал край стола, солидным движением правой поднимал рюмку.

— Ваше здоровье, сограждане!

— Ваше здоровье! — отвечали сограждане нестройным хором.

Беседа не клеилась; директриса посылала многозначительные взгляды Майору, но его дух, казалось, полностью исчерпал себя в поздравительной речи.

— Во время оккупации вам выпало на долю немало испытаний, пан Фильц, — сказала она, пытаясь спасти праздник. — Вы, наверное, попадали в сложные ситуации, и, может быть, какой-нибудь случай запал вам в душу…

— И не один! — воскликнул Фильц чуть не с возмущением.

— Но может быть, какой-нибудь один, особенно яркий? — помогала директриса ему и себе.

В напряженной тишине Фильц не спеша закурил подаренную виргинскую сигару.

— Панкрац, уважаемые, — сказал он, выдержав длинную паузу. — Кто этого не пережил, вряд ли себе представит. Много тяжелых воспоминаний и впечатлений от этого каземата. Но, пожалуй, самое яркое из всех… Это когда спускали воду, дамы и господа. — В его шепоте звучало потрясение. — Сотни камер одна над одной, в несколько этажей, и все выходят в центральный зал с железными круговыми галереями. Тюрьма как огромный резонирующий шкаф, пища по большей части жидкая, воду спускали днем и ночью, главное ночью. Вау-ууу! — протянул ревизор, очень похоже. — Вау-ууу, один за другим. Особенно ночью — достаточно было кому-то дернуть раз за цепочку, чтобы загудела вся тюрьма. — Фильц с нежностью посмотрел на сигару в своей вытянутой руке, с наслаждением выдохнул дым. — Я думаю, что более всего из длительного заключения мне врезалось в память спускание воды на Панкраце: иногда я слышу его во сне. И наоборот: когда я сейчас спускаю воду, давно уже в мире и безопасности, мне снова чудится, что резонирует вся громада панкрацкой тюрьмы.

— Разумеется, коллега Фильц не хочет этим сказать, что Иерусалимка чем-то напоминает тюрьму, — с улыбкой заметил Майор. Улыбнулись и остальные, Богдан в беспокойстве оглянулся на Сандру: она единственная из всех сидела серьезная, все более отчужденная, как будто задавая себе недоуменный вопрос: что ей, собственно, нужно в этом доме?

— Я отлично понимаю коллегу-юбиляра в этом аспекте, — сказал Майор, и директриса облегченно, но преждевременно вздохнула. — Когда я, например, еду в поезде, и колеса монотонно постукивают на стыках — та-дам, та-дам, та-дам, — мне невольно вспоминается другая поездка. Условный рефлекс особого типа, уважаемые: одно слуховое восприятие вызывает то же самое слуховое восприятие, хотя и в другое время и при других обстоятельствах. Сибирь, друзья! Прославленный поход храброго чехословацкого корпуса, еще долгое время проливавшего кровь, когда вы уже в свободной республике спокойно пользовались плодами мира…

Григерек, задергавшись, привстал со стула.

— Как это так — вы пользовались? Чем это пользовался, к примеру, я?.. И на каких фронтах вы, собственно, воевали?

Майор заморгал.

— Будто ты не знаешь наш поход, братишка. Сегодня здесь, а завтра там…

— Что значит «сегодня здесь, а завтра там»? Зборов, Сызрань, Чита на Байкале — или, может, Казань, Бахмач, Омск? Пани директорша сказывала, что тут есть еще один зборовский. В составе какого батальона ты штурмовал высоту…

— Под Зборовом я не воевал, — сказал Майор и насупился.

— А тогда где же?

— Да так, в разных местах. Под Казанью, например…

— В какой роте какого батальона?

— Это что — допрос? — Майор слегка покраснел. — Твой несколько наглый тон, брат Григерек, вдвойне недопустим в этот праздничный день…

— Может быть, вы нам еще что-нибудь расскажете из вашей жизни, пан Фильц? — глухим голосом заговорила директриса. — Может быть, что-нибудь веселенькое?..

Признается ли он, что некогда любил монахиню Сандру? Магиерка вопросительно взглянул на Фильца. В семьдесят пять лет можно себе позволить…

Но ревизор Фильц тщетно напрягал память, и уже казалось, что сейчас он снова начнет — с дополнительными подробностями — делиться своими акустическими воспоминаниями о панкрацкой тюрьме.

Григерек подозрительно мял свой твердый, резко скошенный подбородок.

— В каком году ты, собственно, вступил в легион? Катастрофа была неотвратима.

— А ведь я тебя вспомнил! — победно выкрикнул Григерек. — Первые транспорты уже были на море! На военный заем для молодой республики ты подписался во Владивостоке,