Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Все — нет. Какой смысл в том, что сталкиваются поезда? Что молодой человек умирает от рака? Вы только посмотрите на вредных бабок в Иерусалимке: даже человеческая жизнь сама по себе, и то не имеет смысла: смысл в нее вкладывается самим человеком!

— Я ничего другого и не добиваюсь. Разве грех, что человек мечтает найти способ преодолеть свою жалкую ограниченность во времени? Люди всегда жаждали хоть капельки вечности…

— Но только в мире ничто не вечно — разве лишь перемена.

— А зачем вам перемена? От ваших собственных противоречий вас никакая перемена не избавит!

— А мне и не нужно избавляться от самой себя — только от Иерусалимки.

Богдан остановился, разочарованно опустил руки.

— Так вы ни в чем… совсем ни в чем не привязаны к Иерусалимке?..

Он сорвал несколько фиалок, протянул букетик Сандре. Она понюхала их.

— Спасибо. Хотя они и собачьи.

— В Иерусалимке все, видать, такое. Включая меня, — сказал он, сам не понимая, почему говорит таким раздраженным тоном.

— Кто-то у нас опять встал сегодня с левой ноги! Или это очередные происки Софи? Ей бы следовало понять, этой дворянке, что она бьет не по мне, а по вам.

— Вы не вполне справедливы к ней. После аннексии Австрии она отказалась примкнуть к нацистам: со стороны венки это было по тем временам мужественно.

— Не вижу связи…

— Годы протектората, о которых вы никогда не говорили. Меня не очень вдохновляет, что Софи знает про вас гораздо больше, чем я. Только суждение о людях подвергается разрушительному воздействию времени так же, как и память: возможно, все это было иначе.

— Да перестанете ли вы играть в загадки?

— По версии пани Софи, у вас после войны были трудности с контрактами. Как, впрочем, и у многих других, кто во время оккупации несколько… как бы это выразиться…

— Пособничество нацистам она мне случайно не пришила? Хотя я никому не обязана отдавать отчет о своем прошлом, но пусть эта добрая душа успокоится: во время оккупации меня удостоил своим вниманием один солидный деятель протектората. Разве я виновата, что иной раз ему приходилось появляться в обществе, где присутствовали немецкие военные чины: они у него в печенках сидели, так же как и у меня. И вот однажды он привел меня на один такой официальный приемчик, и получился скандал: пьяный штурмбаннфюрер несколько увлекся и позволил себе лишнее: это меня так взбесило, что я вылила на него свое вино, окатив заодно и его рыцарский крест; даже сейчас отчетливо вижу, как его рожа наливается краской по самые уши. Моему приятелю эта сценка чуть не стоила должности: дай я нацисту по морде, а мне этого до смерти хотелось, — мой благодетель тут же отправился бы в концлагерь. Что этот факт после войны с выгодой для себя использовала моя младшая товарка, вряд ли кого удивит: ну, и Софи этот эпизод в искаженном варианте тоже взяла на вооружение. Только субретка из нее уже не получится, сделай она из меня хоть Еву Браун.

Они шли лесной дорогой. Богдан предложил Сандре руку и легонько сжимал ее локоть — возможно, из благодарности за снятую с сердца тяжесть: когда речь идет о близком существе, тебя угнетают проступки, срок давности которых давно истек. Ах, боже, Сандра минувших лет, он не особенно удивляется тому немецкому офицеру… Они шли лесом под руку, будто тайно влюбленные; только Богдан сомневался: знает ли о своей любви Сандра. Поздно — недоброе слово для бессилия, исполненного тоски. «Никогда ни о чем не жалей!» — внушал ему когда-то в юности дядюшка-циник; тому хорошо было говорить, он вряд ли испытал позднюю вспышку страсти, уже без надежды на торжество любви. Если Богдан напишет свою симфонию — а он не хочет допустить мысли, что он ее не напишет, — одна фраза в ней будет такая: меланхолия, потом крик отчаяния, и снова приглушенное томление любви, и скорбь над неотвратимой непреложностью этого жестокого слова: поздно.

И все же Сандра, идущая справа от него, выглядит помолодевшей. Почему бы и нет? Богдан, художник, исподволь и Майор — к Сандре после стольких лет вернулось эхо ее былых триумфов. «Я всегда предпочитала кружить мужчинам голову, чем пребывать самой в утомительном состоянии любовного помрачения рассудка…» В этом вся Сандра: кружить мужчинам головы она будет до конца своих дней.

— Преемник дедушки Пецины несколько поторопился! — Богдан кивнул в сторону автобуса, остановившегося на повороте дороги к замку: из него вышел единственный пассажир, с фибровым чемоданом в руке, и направился к Иерусалимке, хотя день был неприемный. Его встретили с некоторой растерянностью — в письме был указан более поздний срок приезда. Постель покойника Пецины не успела остыть, а Черная Мэри — снять в часовне траурное убранство.

— Двумя днями раньше или поздней — мы, пенсионеры, особенно за это не держимся, Григерек моя фамилия, — представился он, хотя директриса прекрасно знала, кого она приглашает на освободившееся место. Она взглянула на три ярко начищенные медали на лацкане пиджака. По-видимому, он так с ними и ехал с противоположного конца страны, где был его дом.

— Теперь у нас будет два героя Зборова: ваш боевой товарищ, пан Майор, возглавляет здешнее самоуправление. Как только представится возможность, я постараюсь поместить вас к нему в комнату: у вас наверняка найдется много общих тем для воспоминаний, — приободрила директриса вновь прибывшего. Однако Григерек, судя по всему, особенно в этом не нуждался: он бодро отклонил предложение сестры Бернарды поднести ему чемодан на второй этаж.

— Высоту 295 «Хмурный» мы брали штурмом — ур-раа! — воскликнул он. — А теперь мне женщина будет чемодан носить? Солдату, получившему боевое крещение под Тарнополем?[33]

— Добро пожаловать в Иерусалимку, пан Григерек. Вас, конечно, поставили в известность о том, что в нашем заведении существует самоуправление, во главе которого в результате проведенных выборов нахожусь я. Если у вас возникнут какие-либо трудности, недоразумения либо идеи, направленные на улучшение условий, обращайтесь к нам в правление, лучше всего через мое посредство либо через посредство членов правления, с которыми я вас постепенно познакомлю.

Низенький Григерек поднял подозрительные глазки под густыми бровями.

— Мне сказали, что во главе правления стоит зборовский легионер; так?

Майор заморгал, увидел три медали, кивнул еле заметно. Григерек упер руки в боки.

— С каких это пор бойцы героического Зборова говорят друг другу «пан»? С каких пор братья, закаленные великим сибирским походом, обращаются друг к другу на «вы»?

— Ты прав, товарищ, разумеется… Столько лет промелькнуло… В каком