Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

       Он идет с жезлом,

Перловица на тулье,

       Поршни с ремешком[30].

Или она подменяла свою подругу и в роли Офелии?

Издали в окно донесся шум идущей машины. Богдан затаил дыхание. Чепуха: так рано она может вернуться, только если они поругались. Тени дубов, отбрасываемые светом зажженных фар, быстро пробежали по стене, проехала машина пограничников, шум мотора ослабел. Вновь воцарилась тишина — глубокая, основательная ночная тишина здешнего богобоязненного, малонаселенного края, где ночной путник — большая редкость.

Время еле тащилось, интервалы между жестяными ударами башенных часов, отбивающими четверти, казались бесконечными. Богдан даже не пытался одернуть трубящего и стонущего священника, зная, что все равно не уснул бы, даже если б был в комнате один.

Когда-то давным-давно — в восьмом еще классе — он ухаживал за одной девочкой, сколько ж это лет прошло, боже, неужели пятьдесят пять? Они гуляли с ней по городу и почему-то часто оказывались около лавки ювелира, и она каждый раз долго рассматривала прелестное колечко с бирюзой. Богдан же предпочитал природу: на лугу рвал для нее цветы, написал ей в альбом стихи собственного сочинения (даже сейчас его укололо смутное воспоминание, что он кое-что позаимствовал у Галека[31]), он декламировал ей Маху[32] — тогда он почти целиком знал наизусть его «Май». Любовь к изящной словесности составляла основу их отношений — из чувства сострадания она ходила читать вслух одному старому господину — ему, наверное, было пятьдесят лет (Богдан снова усмехнулся). Зажиточный одинокий друг ее семьи, он страдал подагрой и почти не выходил. Несколько раз она опоздала на свидание, затем однажды не пришла совсем — и тогда Богдан совершил то, чего никак не предполагал, а тем более не предполагала она: он позвонил у дверей старого господина. Она отворила и хотела потуже запахнуть наброшенный халат, но от испуга сделала прямо противоположное: и под ним не было ничего.

Богдан поднялся и растолкал священника, чтобы избавиться хотя бы от его невыносимых рулад. Стоя у окна, он облокотился на подоконник. Луна уже скрылась за цепью лесов, откуда-то из темноты аллеи доносился шепот влюбленной парочки, приглушенный смех, слабенький транзисторный джаз.

Нужно как можно скорее поехать в город и продать перстень с турмалином. Вовсе не от скупости носит он его до сих пор в кармане плаща, это скорее неясное опасение, что может сложиться ситуация, когда Сандре по каким-нибудь важным причинам остро потребуются деньги, а взять уже будет негде. Он допустил ошибку: надо было перстень продать и пригласить ее поужинать в областной центр: тогда сегодняшнее приглашение не ослепило бы ее до такой степени…

Он снова лег. Время текло застывающей лавой, все медленней. Давно уже пробило полночь, бодрствование стало перемежаться обрывками сна. Наконец — шум мотора; Богдан подошел к окну, в голове болью отзывались напряжение и бессонница. Сомнений не было; автомобиль сбавил ход, с потушенными огнями остановился на площадке перед воротами. Всюду глубокая тишина; парочки давно вернулись в замок. Негромкий разговор продолжался нескончаемо долго, но разобрать ничего не удавалось. Не наговорились за пять — или сколько там — часов? Она чему-то тихо рассмеялась, их шепот показался Богдану каким-то настойчивым и пьяноватым, потом разговор разом прекратился, как бывает, когда двое целуются на прощанье.

Наконец Маэстро вылез из машины, помог выйти Сандре, преувеличенно любезно приложился к ручке, ах ты старый мошенник. Он подождал, пока Сандра откроет выданным ей ключом двери, сел в машину, дал газ. Фары разворачивающейся машины бесцеремонно, нагло прочеркнули темноту комнаты.

Богдан лег на постель. Шум мотора затихал вдали, по коридору мимо их дверей простучали каблучки. Упругая, юная походка напоминала скорее двадцатилетнюю Сандру — ту, что служила Маэстро обнаженной натурой при создании «Девушки с кувшином».

В комнату с громким шелестом влетела ночная бабочка и билась в потемках об стены, об лампу, на потолке, один раз чуть не задела лицо Богдана — он ощутил дуновение ветра от ее крыльев. Ну что бы ей влететь в отверстую трубу иерихонскую пана патера, вполне способную разорить стены Иерусалимки!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

По дамбе к городку тряско стучала повозка, похожая на черный ящик с крестом на крышке. Любитель проехаться на дармовщинку совершает свой последний безбилетный рейс, просилось у Магиерки на язык, но он предпочел ничего не говорить. Особой удовлетворенности от этой поездки дедушка Пецина явно не испытал бы: он любил скорость. Он обожал проехаться на автобусе за чистое «награди вас господи», сопровождаемое обезоруживающей улыбкой, а куда — ему было совершенно безразлично. Одряхлевшие лошадки знают лишь дорогу от места кончины усопшего до морга в городке, а с покойником рысью не побежишь.

Тихий, непробивной дедушка Пецина совсем незаметно покинул свое место за столом: единственное, чем он слегка привлек к себе внимание, был способ, избранный им для перехода в мир иной. Пришел автобус из Ветрной Льготы; дед сидел в уголку у окна и смотрел в сторону Иерусалимки. «Прибыли, дед!» Только когда водитель встряхнул его за плечо, дедушка Пецина тихо опрокинулся на сиденье. Прекрасная смерть досталась ему, он скончался во время быстрой езды, возвращаясь с прогулки, с возвышающим душу сознанием бесплатности проезда. Так или иначе, но борозда пустоты, оставленная Пециной в Иерусалимке, была мелкой, и время заполнило ее быстрее, чем ветер в пустыне завевает следы одинокого путника.

Вскоре после того, как под кронами дубов, будто через строй последнего почетного караула, проехала телега с гробом, в том же направлении просеменил дед Магиерка. Остановился, сосредоточенно высматривая что-то в той стороне, где лежал городок. Он прищуривался, открывал рот, чтобы лучше видеть. Но на шоссе, насколько хватало глаз, ничего не происходило. Внимание деда привлекла кора старого дуба: какая-то лазающая птица провертела в нем дыру. Магиерка пальцем пытался определить ее глубину. Потом опять зашагал — в своей кожаной фуражке машиниста, с твердым, некогда лакированным козырьком, и вдруг запнулся: со стороны городка ехал почтальон. Магиерка остановился и стоял как вкопанный: на этот раз в его настороженной позе был страх.

Почтальон приближался, его плащ реял на ветру; кивнув деду, он проехал мимо. Магиерка, обманутый в своих надеждах, обернулся ему вслед, даже вроде несколько раз. Почтальон заколебался, притормозил и слез с велосипеда. Прошел назад несколько шагов, недалеко: дед бежал ему навстречу. С минуту они разговаривали, но почтальон не опустил руку в сумку за письмом; под конец он каким-то почти участливым жестом коснулся рукава Магиерки, сел на велосипед, поехал в направлении Иерусалимки. Магиерка глядел ему вслед, пока тот не свернул к