Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Не хочу от вас такое слышать, господи! Только один человек может изобрести лампочку или написать Деву Марию Святогорскую. А миллионы людей, которые ничего не нарисовали, они что, жили напрасно?.. Вдобавок, у вас есть дочка, которая вас любит.

— Непреодолимое расстояние ослабляет не только любовь, но и боль утраты. Если я не могу положить цветы на гроб где-то в далеком далеке, можно прибегнуть к самообману: я этому не верю! И горе, чтобы стать реальным, нуждается в личном контакте — так же, как и любовь.

Магиерка про себя обеспокоенно качал головой: нетронутую еду Композитор подсовывает соседям, а сам натощак, шут тебя дери, напивается, как датчанин.

— Эту карту давайте лучше перевернем, пан Павлус: я больше по части вышивок или слепить что из глины, а в этих возвышенных материях не разбираюсь. И есть у меня к вам предложение: давайте добьем пьесу без Чардаш… без пани Сандры. Вы сказали, она сбежала от работы, и я вам говорю: точно, сбежала! Но мы ей покажем, мы поставим пьесу и без нее! Я доиграю Валенту…

— Но можно ли закончить пьесу без исполнительницы главной роли?

— Я обо всем подумал: пани Софи приедет, не успеете оглянуться, с моря люди возвращаются, полные энтузиазма. Пани Сандра ей предлагала играть бродягу — мы отдадим ей роль Розарки; что, разве во всем спектакле сыщется роль лучше? Раз теперь на нашей куче остался один петух, с Софи пойдет совсем иной разговор… На две трети спектакль готов, а что у Софи голос, как у гренадера, не беда! Ведь действие длится три года, получится, будто Розарка за это время маленько постарела…

— Вы можете понять, что у меня совсем не то настроение, с каким надо играть пьесу?

— А я вот хотел бы сыграть Валенту до конца, мне этот забулдыга-музыкант (Магиерка глянул на своего гостя и на минуту остановился) очень даже нравится… С режиссурой уж мы как-нибудь сами справимся, пусть старуха…

— Как вы о ней говорите?

— Да я даже не досказал… — Магиерка разлил остаток вина, Богдан протянул руку за стопкой, механически ее в себя опрокинул. Тяжело поднялся, ладонью вытер взмокшую шею. Духота не отступала, стены комнаты были усеяны мошкарой, об лампу под потолком с тонким звоном бились ослепленные ночные бабочки. В углу на вешалке висела желтая дамская шляпа с широкими полями и тульей едва ли не на голову малого ребенка.

— Ссохлась, подлая, а стольких трудов мне стоила. С презентами никогда нельзя медлить: если бы я подарил ее сразу, пани директрисе была бы прекрасная шляпа, а мне радость…

Богдан выпучил на него мутные глаза, и Магиерка пришел в замешательство: что такое сегодня творится, опять я что-то брякнул невпопад?..

Богдан с шумом вошел в свою комнату; нащупав выключатель, зажег свет. Окно закрыто, духотища и вонь, и опять этот невыносимый рык спящего патера. Кипя от ярости, он зацепил ногой стул, выругался, священник с криком испуга проснулся. Богдан резко распахнул окно, оконные рамы ударились в стену.

— Что вы творите? — Священник прикрыл рукой ослепленные глаза. — Вас сразу полна комната!

— Если чего и полна комната, так это вашего хрюканья. Люди так не спят! Так даже медведь не храпит!

— Извольте переехать, никто вас не держит в моей комнате!

— Она такая же моя, как и ваша!

Священник в волнении на ощупь искал на столике свой стакан, что-то упало на пол.

— Разложили свое барахло по всему столу.

— Это я-то разложил, боже ты мой, я? Да вы поглядите на свинюшник вокруг себя!

Священник, наклонившись с постели, поднял с пола коробочку, из нее выпала золотая брошь, и жемчужина при свете лампочки заблистала горькой слезой.

— Старый влюбленный козел!

— Дайте сюда! — Богдан вырвал у него из рук драгоценность, не в силах справиться с яростной дрожью. — Завидуете, что я еще способен на чувство, тогда как вы о нем в лучшем случае болтаете с кафедры! Проповедуете любовь к ближнему, и вашими речами можно подавиться — пустая солома без единого зернышка правды, пустые слова, всю жизнь вместо одного-единственного стоящего поступка вы набивали людям рты ватой пустых, ненужных слов…

— Гнев, гнев вас ослепляет, завтра вы будете стыдиться до глубины души. Если бы вы не были пьяны…

— Не знаю, почему я должен стыдиться правды, — кричал Богдан. — Это вам должно быть стыдно, что вы всю жизнь морочите головы доверчивым людям! Ох уж это ваше самоспасительное учение, готовое разрешить все жизненные ситуации! Поскольку в жизни вы ничего разрешить не сумели, вы придумали иную жизнь, там, глупые мои овечки, вы будете вознаграждены за все свои страдания, а на земле заткнитесь и терпите!

— Весьма прискорбно, когда интеллигентный человек не понимает Бога как фундамент в поисках смысла человеческой жизни — но еще прискорбней, когда он находит смысл жизни в отрицании Бога. Из того, что для меня нечто не существует, не вытекает ничего позитивного, никаких моральных обязательств, никаких ценностей…

— А какие ценности принесло вам то, что вы были полны богом по самую плешь? Фарисейская фальшивая почтенность, а за ее фасадом эгоизм, нетерпимость, ненависть — и мне вы завидуете, что я держал в объятиях женщин, любовниц, а вы в лучшем случае кухарку. Ваш бог не позволил вам любить, так вы хватаете за ноги Итку, а когда в кои веки к вам приходит исповедоваться вместо сморщенной старухи девчонка, вы выпытываете ее любовные прегрешения, а потом дома, может…

— Вон! Вон из моей комнаты, немедленно! — Священник схватился за сердце и стал медленно оседать на постели.

— И уйду, и с удовольствием, лучше до утра на дворе сидеть, чем с вами под одной крышей, а завтра перееду, хоть в дровяной сарай!

Весь трясясь, он взял пальто и палку, но эхо яростного хлопка дверью как будто увеличило в нем потерю самообладания. Палка плясала в руке Богдана, челюсть прыгала. Он шел мимо витрины — идиотические фигурки; кошка с мордой овцы, олень с надутыми рогами. Желчь бросилась ему в глаза, Богдан уже не осознавал, как машет тростью; он очнулся, только услышав звон разбиваемого стекла, звон, казавшийся нескончаемым в глубокой тишине ночного коридора. Он широко раскрыл глаза: в свете лампы, свисавшей с потолка, у него под ногами ярко блестели осколки стекла, пузатый олень лежал в углу, жалкий и поверженный.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Девочки из кухни убирали со столов грязную посуду после завтрака, у дверей столовой Богдана поджидала сестра Итка.

— У меня под кроватью все лежит чемодан пани Сандры, я его боюсь.