Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Уныние охватило его, сознание неудачи лишало сил. Нескончаемо долго стоял он на месте. За дверями шумел газ, слышалось позвякивание чашек. Потом раздался слабый выхлоп выключаемого газа, щелкнула дверь, голоса за ней стали неразборчивы.

И вся его решимость будто разом угасла. Он механически сунул конверт с багажной квитанцией в дверь квартиры и пошел.

Он шел по улицам, ведшим к вокзалу, уже четвертый раз той же дорогой. Руки — глубоко в карманах, в голове пустота, горькая изжога из сердца медленно перекочевала в желудок. Ну конечно, ведь от волнения он забыл позавтракать! Потом до него дошло, что это не голод: желудок свела мучительная колика. Он остановился, на лбу выступила испарина. Привалился к стене, боль одолела его, и он с трудом дополз до ближайшего подъезда. Все едино, он сел на ступеньки, голову втянул в колени — так легче было переносить боль. Он страстно затосковал по своей постели в Иерусалимке; так тебе и надо, старикам положены только страдания и всяческие неудобства, нечего витать в облаках. Будь он сейчас дома, над ним бы уже хлопотал Магиерка с горячим отваром меума либо медуницы, может, ему бы и полегчало. Боже ты мой, как нищий сидит он тут, на ступеньках чужого дома, в чужом городе; что, если кто-нибудь увидит его?

Самое худшее наконец миновало, колика сменилась ощущением общей дурноты, он уже мог передвигаться, медленно, шаг за шагом…

Ну что ж. Он сядет в поезд, в райцентре пересядет на автобус, вечером будет в Иерусалимке. Возвращение на круги своя, в жизнь без треволнений, без движущих стимулов. Назад на старые рельсы, движение лишь по инерции, ветхий вагон тихо катится по путям, пока не остановится совсем. Времени как раз хватит, чтобы восстановить статус-кво: только трезвая самооценка, исправить уже ничего не дано. Если человек, уже в силу своих природных данных осужденный быть середнячком, всю жизнь стремился попасть выше, чего иного мог он ожидать? Всякое повторение утомительно, но более всего угнетает неумолимый стереотип невезучести. С какой безрассудной радостью ждал он старости, наивно полагая, что, уйдя в сторонку, он окончательно уйдет и от дальнейших поражений. Вторичная ошибка! Невезение в одинокой старости тяжело вдвойне: не с кем разделить горечь неудач, старости уже не знакома подлинная, преданная и действенная дружба. Оскорбленное самолюбие уже не в силах, как в юности, тряхнуть головой над крушением любви и хотя бы из упрямства быстро найти ей замену, чтобы насладиться — пусть ложным — торжеством мести.

Он медленно брел по улицам, наклонившись вперед, как ходят совсем дряхлые старики, — но так легче было переносить тупую, потихоньку расплывающуюся боль.

За следующим поворотом перед ним открылось серое, угрюмое здание вокзала.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Осеннее солнышко пригревало, как в разгаре лета, старухи расположились на скамейках у входа. В воздухе висел кисловатый запах поздних отав, через открытое окно кухни доносилось женское пение. В кроне старого клена у ворот гомонила стая скворцов. Будто по чьей-то команде, они вдруг с шумом взлетели и в крутом вираже пошли над прудом, словно эти внезапные полеты входили в программу тренировок для предстоящей дальней дороги.

— Чтой-то художник к нам глаз не кажет? — произнесла одна из старух.

— А чего бы он тут делал? Чардашку он увез, что б его сюда тянуло?

— Да вот же говорил он на беседе, что будет нас рисовать. Он себе в замке и комнату подыскивал! Поселюсь, мол, в замке, чтобы быть рядом, и буду себе вас писать, — так он говорил.

— Слова словами, а пиво пивом: больно нужны ему старые бабы! Художники — такие шельмецы: пригласят к себе девчонку и сразу ее раздевать…

— А Форейтку он нарисовал!

— Она его небось приворожила, ему и пришлось ее рисовать. Нипочем не поверю, что она не колдунья.

— Вот увидите, приедет он, приедет пан Бурда, — подала голос Черная Мэри. — Он обещал мне… списать с меня… портрет.

Старуха на соседней лавочке высунулась вперед, взглянуть, кто это скрипит, и ткнула в бок соседку:

— Что она говорит?

— Глупость она говорит. Лауреат, да чтобы рисовал старуху с кривым глазом!

— Вас он будет рисовать! — огрызнулась Черная Мэри. — Хромую бабку на костыле!

— Пускай на костыле, да зато в чистоте! А не в свинюшнике таком, что срам посмотреть!

— На кого это срам посмотреть, а, ворона, раскаркалась тут?! Это я-то…

— Перестаньте ругаться, злые бабы, — возмутился Перк. — Ругачка сокращает жизнь. Не дадите человеку спокойно коленки погреть.

— А вот будет он меня рисовать! — Черная Мэри топнула ногой. — Когда он выступал, он все время на меня пялился!

Магиерка, взиравший на эту картину сверху, высунувшись из окна, отступил в глубь комнаты. Иной раз необходимо записать мысль тотчас же, а то отложишь на часок — и уже нет ее.

«Старые бабы ни на что уже на этом свете не годны, разве что на позорище, — записал он в тетради. — Путаются ли они под ногами у каменщиков или ругаются насмерть между собой. Человек, которого любознательность смолоду подгоняла вперед по жизни, с открытым взглядом и веселым сердцем, тот пусть себе на старости лет глупеет: ему есть откуда спускаться в подвалы дома жизненной бодрости. А вот куда спускаться тем, которые весь свой век в подвале прожили? Перед теми, у кого и в молодые-то годы в голове была одна труха, а сердце глухо, как пень, оборони нас Бог Отец во время их старости, невзирая на то, что их есть царствие небесное!»

Вдалеке, со стороны городка, заурчал мотор.

— Едет Мастер! — лукаво проронил внизу Перк. — Только смотрите, бабки, не давайтесь ему рисоваться без одежки, художники ведь шельмецы…

Взгляды всех обратились к дамбе. Машина приближалась, старухи на скамейках замерли, автомобиль уверенно притормозил и въехал в ворота, остановившись прямо на площадке перед зданием, как будто водитель приехал домой. Но это был не автомобиль художника, а синий «седан» с белой полосой. Прежде чем старухи пришли в себя, из машины высадилась Форейтка, неопределенно помахала в знак приветствия всей рукой от локтя и как ни в чем не бывало устремилась к дверям, оба ее провожатых едва за ней поспевали. Очевидцы возвращения блудной дщери обомлели, получше разглядев всю троицу. На Форейтке были тряпки, более грязные, чем когда-либо прежде, в волосах, напоминающих моток ржавой проволоки, комья желтой глины. Стражи порядка измазаны той же глиной, у одного надорван рукав и воротник форменной рубашки, у другого царапины на лице.

— Будто изловили леопарда, что сбежал из цирка под названием «Иерусалимка», — сказал Перк соседке.

Из