Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

На следующий день за обедом, прежде чем подавальщицы разнесли суп, в столовой царила необычная тишина. Несмотря на то, что музыка играла, как обычно, обедающие по большей части перешептывались. Черная Мэри с соседкой; от волнения ее глаз все время лез вбок и вверх. Пани Софи с Майором, на губах которого прочно обосновалась отрешенная, чуть горькая усмешка (с той поры, как он не стоит во главе правления, он рассматривает события под несколько ироническим углом и чуточку свысока: во что все может вылиться, если вещи не направляются его мудрой и крепкой рукой, как не в хаос, который позднее станет неуправляемым?). Даже Бернарда с Агеей за столом в углу; широкие чепцы не позволяли им шептать друг другу на ухо, им пришлось придвинуться нос к носу, и они сидели, будто пара голубков.

Вошел Богдан, разговор прекратился, головы отодвинулись.

Скоро вся Иерусалимка была в курсе дела. У Богдана здесь не было врагов, а Сандрину экстравагантность время окутало дымкой снисходительности, даже в сердце пани Софи. Прошлым летом ее лицо опалило балканское солнце; никто из этого дома уже не поедет к морю, ни Композитор, ни Сандра: с высоты собственного бессмертного впечатления люди иногда снисходительнее взирают на счастье, грозящее их ближним.

И не одна она поддалась удивительной волне доброжелательности.

День Света приближается, билось в голове Черной Мэри. Медленно близится день, когда трубы ангельские вострубят райскую музыку и душа Черной Мэри белой голубкой вознесется на небеса, колеблющимся язычком пламени в свете свечей. И вопросит Господь Всемогущий: Дщерь земная, по имени Каниокова Розмари, какие дела христианские оставила ты после себя на земле, что дают тебе рекомендацию на пользование вечными радостями? И она ответит: Проживавших со мною в одном доме я честно, кто в том нуждался, в путь на небеса собирала, козни мерзавки Шлёсаровой Анны я по-христиански несла, как тяжкий крест, любовь Композитора я поддержала, ибо любовь эта по причине солидного возраста жениха уже не может быть любодействованием перед светлым ликом Твоим, Господи Боже…

И даже ревизора Фильца общий энтузиазм Иерусалимки отвлек от беспокойства по поводу злокачественной болезни, которая может его поразить. Ведь пани Сандра в день его семидесятипятилетия продекламировала ему стихи! В тот день он достиг вершин почета, который мир мог ему оказать: если бы Сандра очутилась в опасной ситуации, он пошел бы за ней в огонь! Как бы ему хотелось, чтобы она жила в Иерусалимке еще сто лет, пока его липа разрастется до благородной раскидистости и в жаркие дни будет отбрасывать благодатную тень. Перед глазами Фильца по временам мелькала латунная дощечка, прочно вросшая в кору дерева:

Ты искусством своим человечеству радость дарила,

Ныне под деревом сим сиди, отдыхай счастливо.

В честь и на радость высокочтимой пани

Александре Калайовой посадил и вырастил лета

                                                     господня 1967

ФИЛЬЦ ЯРОЛИМ

Ревизор районного финансового

Управления emeritus[43]

присяжный судебный эксперт.

Магиерка интуитивно пришел к выводу, что самое лучшее — устроить совещание тех жильцов, которые более других болеют за Композитора и Чардашку. Недовольное оханье священника можно было истолковать как знак согласия. Майор сначала удостоверился, что не будет присутствовать Григерек и что собрание проводится не по линии самоуправления: в таком мероприятии он не мог бы участвовать из принципа. Пани Софи для верности натянула свои митенки (Магиерка даже заволновался: уж не считает ли она все это дело просто занятной карточной игрой). Впервые в истории Иерусалимки на совет был приглашен и Фильц, который повязал галстук, а также, бог весть почему, надел черные ботинки со шнуровкой (полуботинок у него не было). Позвали и Перка — может, потому, что у него как раз случился ходячий день, хоть от его участия не ожидали особого вклада, кроме пары колкостей. Форейтка присутствовала как главный свидетель, обнаруживший Принцессу Чардаша, однако ее стихией была скорее вольная природа, и в помещении, заполненном народом, причем из «чистой публики», она чувствовала себя не в своей тарелке. Последняя из присутствующих, Черная Мэри, добилась этой чести тем, что неутомимо следовала за Магиеркой по пятам, куда бы он ни направлялся.

Магиерка засек момент, когда Богдан вышел из дому с тростью в руке, из чего следовал вывод, что он отправился на дальнюю прогулку.

Совещание затянулось. Каждый считал своим долгом внести свою лепту в общую сокровищницу идей.

— Мы должны снова заполучить к себе пани Александру! — Фильц в галстуке осмелел. — Ее искусство — украшение нашего дома.

— Мужчины не очень разбираются в украшениях, — с щадящей сдержанностью промолвила пани Софи, — а ее фривольное искусство вряд ли спасет наши души; но пусть эта дама будет здесь. Только… если кто-нибудь из вас отправится к Чардашке просить, чтобы она вернулась, она скорее всего откажется. — В волнении Софи ножичком с филигранью срезала конец сигары и закурила. — Если бы ее не терзал стыд, она сама бы сразу попросила направление в Иерусалимку. Но стыд ее удерживает — ведь действительно срам: такой сначала шик, а потом пшик.

— Если прямо сказать Композитору, то может воспротивиться именно он, — высказался озабоченный Магиерка.

— Не забудьте, что, вдобавок, у нас здесь нет места, — сказал Майор немного в нос, солидно подняв брови. Будь это совещание регулярным заседанием правления под его руководством, прения выглядели бы совсем иначе: конструктивно, с заранее подготовленной повесткой дня. Впрочем, раз население в полном составе, не говоря уж об остатках прежнего правления, до сих пор не удосужилось прийти к нему с повинной, пусть побарахтаются в собственной беспомощности.

— Сандра может вернуться сюда лишь в обмен на кого-нибудь. — Софи не выпускала из рук инициативу.

— На Шлёсарку! — крикнула Черная Мэри, и все посмотрели вниз, откуда исходил голос. Идея понравилась всем.

— Они там рты разинут, когда Шлёсарка устроит представление и в столовой выставит голую попку, — сказала Форейтка. Пани Софи вскрикнула от испуга, но Форейтка с этой минуты стала чувствовать себя в неравном обществе благородных людей намного лучше.

— Правда, речь идет и о добром имени Иерусалимки. Что же, ждать, пока кто-нибудь умрет?

— Не умерли бы тем временем влюбленные! Откладывать такое дело нельзя. А кто у нас на очереди?

— Пожалуй, бабка Гадрбольцова из лежачего отделения.

— На нее я не стал бы полагаться, она нас всех в конечном счете переживет, — проворчал священник. — Будто вы не знаете, что я ее уже четырежды соборовал, и все зря!

Фильц в глубине комнаты уже давно переминался с ноги на