Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Пей, старик, пусть нам будет хорошо! Чего нам не хватает? У нас тут вино, а у них там… то-то и оно. Целый день трястись в автобусе: вечером у них головы будут с пивной бочонок.

— А чего ты у меня на ноге сидишь? — Йонаш допил стаканчик.

— А какая разница? Лапа у тебя все равно мертвая, ничего не чувствуешь, — успокоил его Перк.

Ветер, колыша ветки клена, обсыпанные девственным цветом, наклонял их в окно; раскидистое дерево звенело от птичьего гомона.

…У нас под окошками кактусы цветуть,

а повдоль дороги

погребальны дроги

покойничков везуть… —

затянул Перк грубым голосом, давно отвыкшим от пения.

— Трактирщик, наливай! — крикнул Йонаш. Перк стоял перед ним, опираясь на костыль, другой рукой отбивал такт.

— Мы тут в себя принимаем, а они там разве что наоборот! — Он чокнулся с пациентом.

— А теперь еще про попа!

Батюшко-батя, портки у тя драны,

зашей ты е ныттю, не ходи дырявый… —

ревел Перк что было мочи, так что в кроне клена замолкли в гнезде юные зяблики.

Зашити е не можу, бо нити не маю,

с того мени витром харю продувае.

— Йо-хо-хо! — крикнул Йонаш, в буйном веселье взмахнул рукой, перекладина над ним лихо раскачивалась.

В помещение влетела сестра Агея:

— Вы что тут вытворяете, старики? Вы мне весь дом перебунтуете! Теперь Шлёсарка внизу требует, чтобы я ей купила ликер!..

Шлёсарка уже лежала на первом этаже в общей палате тяжело и продолжительно больных. Две комнаты на шесть коек, каждая в крыле здания, одна женская, другая для мужчин. Прочие обитатели дома будто инстинктивно обходили эти двери. Может быть, случайно, но именно эти два больших помещения находятся ближе всего к часовне, где в ризнице, под покровом из черного бархата, прислоненные к стене, стоят погребальные носилки.

Нащупав звонок, Шлёсарка упорно его жала, и ей было слышно, как он дребезжит на втором этаже, в комнате сестер. Когда звон наконец умолк, сюда через приоткрытое окно донеслось пьяное мужское пение.

Появилась Агея.

— Так как насчет бутылки, сестра? Я заказывала яичный ликер.

— Я сегодня здесь одна, вы же знаете — остальные поехали на экскурсию. Мне нельзя бегать по лавочкам, вдруг кому-нибудь станет плохо?

— А пусть Тонек-слесарь сбегает!

Случайно Тонек в самом деле собирался в городок; Агея заколебалась: она хорошо знала, что Шлёсарка будет добиваться своего нещадно, хоть до вечера.

— Деньги есть у вас? — спросила она, сдаваясь.

Шлёсарка подозрительно обвела взглядом неподвижные фигуры на других койках, заговорщицким жестом подозвала сестру поближе к постели.

— Под подушкой лежит сберкнижка. Пусть Тонек снимет три сотни и купит яичный ликер да бутылку тминной. И еще вишневку, что ли.

— Но нужно знать шифр, чтобы снять деньги с книжки.

— Я не хочу, чтобы они узнали. — Шлёсарка стрельнула глазами по соседкам. Те лежали, не реагируя, помимо хронических болезней пораженные глухотой, глаукомой, парализованные, полностью предоставленные заботам других. События проходили мимо них, подобно бледным невыразительным теням, только одна старушка в углу у окна непрестанно вполголоса причитала, и врач не мог сказать почему, да и она сама уже того, наверное, не знала. Во всей Иерусалимке, пожалуй, никто не одинок так безнадежно, как люди в этих двух больших общих палатах, однако эти палаты упрощают обслуживание, расширяют больным возможности контактов.

— Уж не думаете ли вы, что вас могут обокрасть?

— Я никому не доверяю. Не скажу шифр.

Агея пожала плечами, ее давно уже не шокировали аномалии и дурные привычки стариков. Получив водку, Шлёсарка, как обычно, напьется до немоты. Алкоголь уже не усугубит ее болезни, а со своими сбережениями каждый в конечном счете волен поступать как ему вздумается. Ведь из этой комнаты — всего одна дорога, и ведет она к месту краткого временного пребывания: с двумя свечами в головах.

— Без денег Тонеку ликер не отпустят.

Шлёсарка выдержала яростную внутреннюю борьбу.

— Бумажку и карандаш… — Она приподнялась на локте, враждебным оком обвела неподвижных соседок, нацарапала шифр. — Только пусть Тонек бумажку никому не показывает!..

Экскурсанты уже выходили из прославленного храма — цели их паломничества, сильные впечатления притупляла усталость. В другие дни они об эту пору покойно укладывались отдыхать после обеда, а сегодня их ждет долгое путешествие. Как хорошо, что большая прогулка бывает лишь раз в году! Но потаенную мечту об уютной домашней постели перевешивала общая тайна: скоро, скоро произойдет историческая встреча, и они — ее коллективный организатор. Все они знают, лишь один — тот, кому до счастья рукой подать, до сих пор ни о чем не догадывается.

Они выходили из церкви, стоящей на холме, над городом, воспарив духом в сознании собственного коллективного благородства. Никогда еще в Иерусалимке так дружно не тянули за один канат…

Что там с Композитором?.. На мессе в храме, ради которого они ехали, он не присутствовал, по дороге у него, бедняги, опять начались спазмы; больной желудок плохо переносит длительные переезды. Так что пришлось ему остаться в автобусе.

В ряду экскурсионных автобусов они уже распознали свой, и камень свалился с сердца: приступ явно прошел, Композитор прохаживался на стоянке неподалеку от машины. Счастливый обладатель билетика, на который уже сегодня падет главный выигрыш: и это они приобрели для Богдана лотерейное счастье.

Майор посчитал пассажиров, одного не хватало. Черная Мэри! Кто-то видел, как она стояла на коленях перед алтарем, когда обедня уже отошла и все выходили из храма. Послали за ней — новая задержка.

— Очеса возводят к небесам, а ногами стоят на песке: подвигнется земля и падут они, глядючи в небо, — ругался священник, — одним словом, никакого толку от старушечьей набожности; хорошо еще, что господь бог милосерд, он не будет им каждое лыко ставить в строку…

И снова они ехали краем. Мнимо неприметные взгляды как в фокусе сходились на Богдане, его спутники все больше действовали ему на нервы. Что я, экзотический зверь, опасный сумасшедший или прокаженный? Почему, черт подери, я стал объектом вашего внимания? Одна только вещь сбивала его с толку: в лицах перешептывающихся людей не было и тени враждебности, скорее в них читалась потаенная радость.

— Когда-то я стала причиной его несчастья, но теперь я поправлю дело, — шептала Форейтка соседке. Вторую половину мысли она оставила для собственного употребления: если посмотреть, так Композитор — единственный человек, которого я из всей Иерусалимки, черт его знает почему, по-настоящему люблю…

Несмотря на то, что дорога