Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— …Посему оставит человек отца и мать, и прилепится к жене своей, и будут два одною плотию… — говорил священник с кафедры сильным, звучным голосом, без единой запинки.

Раздались умиленные всхлипывания и сморкания, бабуся Крапкова плакала навзрыд. Хотя обедня уже кончилась, Черная Мэри сидела на скамье, не снимая белого стихаря министранта, и здоровым глазом смотрела в рот своему бывшему хозяину.

— …Но я говорю вам: кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует; и женившийся на разведенной прелюбодействует… — гремел пан патер на тему Евангелия от Матфея. Магиерка ерзал на месте, его рука непроизвольно поднималась к венчику волос над ухом.

— …Говорят Ему ученики Его: если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться…

Старческое покашливание несколько усилилось. Богдан, в темно-синем костюме, едва воспринимал торжественную проповедь, он украдкой с гордостью поглядывал на Сандру. Ее профессионализм в области грима сегодня сказался вполне: она выглядела молодо, простое черное платье было ей к лицу, как никогда. И увлажненный взор ревизора Фильца с любовью обращался к невесте: в его мозгу зрел великолепный план. Потом, правда, его внимание привлекло зеркальце на богато изукрашенном ларце в витрине возле его скамьи, и он незаметно начал себя в нем рассматривать. Щеки, скулы, лоб, особенно лоб: не появился ли на нем знакомый пепельно-желтый оттенок, верный симптом губительной болезни.

Священник тем временем добрался до притчи о браке.

— …Царство небесное подобно человеку царю, который сделал брачный пир для сына своего… — Несмотря на звучность голоса, священник казался рассеянным и не вполне в своей тарелке, Магиерка следил за ним с легким беспокойством.

— …Скажите званным: вот, я приготовил обед мой, тельцы мои и что откормлено, заколото и все готово. Заслуженный отдых… — Священник в растерянности обвел взглядом заплаканные лица. — Помянем их добром, ибо и Господь наш отпускает грехи человеку… и свет вечный да светит им…

— Свадьба! — громким шепотом сказал Магиерка, держа руку раковиной около губ; он даже привстал со своего места под кафедрой. Священник удивился, в замешательстве приподнял квадратную шапочку. — Свет вечный… да светит вам на вашем совместном жизненном пути, милые мои новобрачные, ибо так сказал Бог Ною и сыновьям его: «Плодитесь и размножайтесь, в изобилии распространяйтесь по земле…»

— Да, сдает старик, — шептал Богдан Сандре. — Ночью иной раз встанет, постель постелет и что-то ищет, копается в своих бумагах — а утром ничего не помнит. Вы не можете себе представить, как я рад, что избавлюсь от него…

Торжественная речь подошла к концу.

— …Пусть мир и покой сопутствуют вам на вашем пути, и огонь вашей любви пусть будет неугасим, как свет над алтарем. Requiescat in pacem, amen![45]

Сестры, чтобы освободить проход, стали сначала увозить пациентов, присутствовавших на венчании в креслах на колесиках. Но сегодня Магиерка растворил обычно запертые двери, ведущие во внутренний двор, — и в ту же минуту заиграл ансамбль пожарников из городка: «Наша верная любовь». Растроганные новобрачные выслушали музыку, похлопали исполнителям, капельмейстер, наученный Магиеркой, подошел к Богдану и церемонно предложил ему, как известному музыканту, продолжить дирижирование следующей вещью.

Звуки «Барушкина военного вальса» залетали в окна двух больших палат первого этажа, где лежали тяжелобольные; свадьба в доме проходила для них за наполовину опущенной завесой ясного сознания.

Музыка неслась по весеннему краю, через пруд, к самому замку. Автобус, едущий в городок, замедлил ход, пассажиры прильнули к окнам, поняли, замахали приветственно.

Дружные аплодисменты, грянувшие, как орудийный салют, побудили Композитора исполнить еще одну вещь. Первоначально неуверенные, его жесты приобрели четкость, Богдан дирижировал с подъемом, широкими движениями, поднимался на цыпочки; его губы неслышно подсказывали оркестрантам, как подсказывал и Тосканини или Караян…

Потом он повел Сандру, взявшую его под руку, по лестнице в столовую. В ушах у него еще звучал духовой оркестр, но душа возносилась на крыльях незнаемой, неземной музыки, грудь вдруг стала тесной для преизбытка восторга: теперь… да, теперь он примется за свою большую симфонию, сегодня он чувствует себя полным творческих сил, все в нем поет…

— Я начну снова сочинять музыку, Сандра, вы увидите… — Он незаметно сжал ее руку. — Я напишу великую вещь, вещь всей моей жизни, и у нас будут деньги, и может статься, что мы выйдем отсюда, только на этот раз окончательно; наймем себе квартирку, не исключено, что и машину купим…

— Ты задохнулся от этого allegretto, дорогой. — Она платком осушила его пепельно-желтый лоб.

Столы сегодня были составлены большой подковой, во глазе сели новобрачные, рядом с ними свидетели, пани Петрашова, священник, старый доктор из замка и гость — органист из городка. Директриса в кратком тосте приветствовала супругов, пожелала им счастья и вместе с подарками от администрации дома торжественно вручила ключ от их новой общей комнаты. Радостно взволнованный Богдан с нежностью оглядывал праздничный стол. Единственная вещь его огорчала: не было бабки Форейтки. Сколько воскресений и праздников за протекшие годы стояли они бок о бок на хорах, ее пение и его игра были украшением церковных служб — и кто же отсутствуете величайший день его жизни, как не она! Вчера утром она исчезла, он так мало для нее значил, что и на один день не захотела она ради него отложить свой весенний побег…

Со своего места поднялся Фильц, ложечкой, дрожа от волнения, постучал об стакан.

— Разрешите мне, высокочтимые супруги, и вы, уважаемые гости, в этот торжественный день торжественно вручить виновникам нашего торжества мой свадебный подарок — мою липу! Дерево, кое я лично посадил и заботливо выхаживал, произрастающее с прошлого года неподалеку от ограды нашего дома, пусть отныне — и на вечные времена — именуется Липа Александры Калайовой, великой и неповторимой артистки, и… и, разумеется, ее молодого супруга… Когда дерево вырастет настолько, что сможет нести металлическую пластинку, я лично укреплю ее на стволе или же, соответственно, оставлю для прикрепления администрации дома в случае, если не доживу до необходимой толщины дерева…

— Отлично! — Аплодисменты раздались со всех сторон. По столовой просеменил Магиерка — они и не заметили, как он удалился. В объятиях дед нес свой свадебный подарок, почти за ним скрывшись: большой абажур для настольной лампы. Его каркас образовывали согнутые спицы Сандриного зеленого зонтика, с которым она год назад впервые переступила порог Иерусалимки и который однажды в праведном гневе метнула в пса, преследовавшего ее кота Матоуша. (Потом она попросила Магиерку починить поломавшийся зонтик, но, прежде чем он