Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— И кто заставляет этих господ гоняться по горам ни за что ни про что! — Ондрей Чепурко подбросил в костер полено, вырвался сноп искр. — Небось кто за пропитанием лезет, ни в жисть не упадет. Падал хоть один контрабандист?

— И еще сколько их падало, дед! — ответил маленький Матей Кисс, натягивая на голову пропаленную армейскую плащ-палатку, из тех, что продавали как списанные.

— Кой черт, не перебивайте!

Гержак подчеркнуто ждал, когда все замолчат.

— Дальше, — коротко бросил бригадир Лацо Татар.

— Ночь у костра — мало радости: одеял нет, температура минусовая, из камней матраса не смастеришь. С расстройства кричим, светом моргаем, по инструкции, шесть раз в минуту. Ничем-ничего, только очень далеко где-то, вверх от Лучивной, поезд пыхтит. Утром, только птицы проснулись, беремся за работу — хоть согреться малость. Четверо обвязались канатом, лезем по осыпи вверх под скалы. Тут Янко — в бинокль: «Вижу мешок!» Слава богу, на сей раз недолго возились. Но что это? Вдруг смрад такой, будто по башке стукнуло. Подходим, смотрим, глаза на лоб: остатки трупа, и не разберешь, кто. «Как это он со вчерашнего так успел?» — пошутил Ферко-носильщик. Ремни на рюкзаке порваны, в нем разбитая бутыль, последние следы спирта развеял давно ветер-поляк. Вот и все, господа: намедни трубку искал, а нашел потерянные очки.

— Нечего нас липовым чайком угощать. Давай про баб, — сказал Лацо Татар и проветрил голову, приподняв шляпу с широкими полями; в зареве костра блеснул совершенно голый череп — будто начищенный котелок.

— Кто занимается контрабандой спирта, тому всегда от спирта опасность, — заговорил дородный тракторист Хацар. — Особливо, когда метель или мрозна[46] погода. Потому как человек — такой сосуд, что еще хуже бьется, чем бутыль со спиртом.

Старый Ондрей Чепурко уже довольно долго беззвучно шевелил губами — все знали, это у него в голове формируется мысль. С кончика носа у него свисала, сверкая алмазом, капля.

— А как же турист? Ты про туриста не досказал!

— Турист, коли он свалился со стометровой скалы, а после самостоятельно ушел восвояси — это я называю характер. Кабы еще снег — я раз съехал с лавиной на пятьсот метров, с Сатаны, словно ведьма на помеле; но летом, по камням?

— Верно, гниет теперь где-нибудь этот турист, — заметил Матей Кисс; в плащ-палатке, натянутой на голову, он смахивал на бедуина-недомерка.

— Ясное дело, обследовали мы стену во все стороны, нашли только обрывок куртки на остром камне. Где падал, там и сям пятно крови, ну а самого — нигде.

Хацар беспокойно заерзал на сосновом обрубке. Это заметил Габор Браконьер.

— А ты б пожевал чего на сон грядущий, правда?

— А ты нет? — возразил Хацар.

Габор Браконьер встал, подтянул стеганые суконные штаны, все в глине. Отошел — одежда его слилась с темнотой леса, только круглую, почти без шеи, голову освещали отблески костра. Казалось — удаляется во тьму одна призрачная рыжая голова без тела.

В костре порой стреляло, как из ружья. Смолистые поленья с треском выбрасывали искры, будто раскаленные гильзы.

— Ты сказал, про баб будешь, — заметил Лацо Татар.

— Я не говорил, что буду про баб. Это ты сказал.

— Ладно, не кобенься, — с легкой угрозой сказал Лацо.

Вернулся Габор Браконьер, неся две рогатины из толстой проволоки и кролика, насаженного на прут от железобетонной арматуры. Кролика он положил на восьмой — гостевой — чурбачок (к бригаде захаживает в гости то лесник, то сам инженер Бородач). Вынул из кармана головку чесноку, из другого кусок запачканного сала. Охотничьим ножом Габор кое-как счистил с сала волокна табака и крошки, разрезал на тонкие ломтики, натолкал их в дырки, прорезанные в мясе. Потом обильно натер кролика чесноком.

Хацар с недоверием следил за его действиями.

— Готованьем[47] лучше б заняться Гержаку…

— Не может он враз рассказывать и стряпать. Или стряпать, или рассказывать. А то и другое враз он не может, — задетый, возразил Габор.

Вбив обе рогатины поленом в землю, он положил на них вертел с кроликом и стал медленно поворачивать. Капли жира шипели на углях, огонь в этих местах окрашивался красным.

Гержак сидел, сложив на коленях красные руки, и слегка раскачивался вперед-назад. Можно было надеяться, что он наконец начнет.

— Да что бабы… Довольно их лазало по горам. Больше — мадьярки, да еще немки. Но особенно графиня одна из Будапешта, как звать, не важно. Она всегда за два дня звонила к нам в контору, чтоб, значит, Гержак-бачи[48] никуда не подряжался — со мной, дескать, она себя чувствует в безопасности. Приезжали они из Будапешта на «даймлере». Старика своего, сердечника, оставит, бывало, в Гранд-отеле за коньяком — и прямым ходом в горы. Полчаса лезем вверх, темп приличный, она — ничего. Потом замедляет шаг и разговоры заводит. И такие, господа, разговоры, что уши горят, в глотке пересыхает, а под волосьями вроде мурашки ползают. Бывало, даже я ей говорил: передохнем малость, милостивая пани, эдак идти невозможно. Раз как-то идем, вдруг она как охнет, эта самая графиня, звать ее Этелька Гуттманн-Эстергази. Ногу, дескать, подвернула, и чтоб я ее понес. Ну, рукой за шею обвилась, стерва, как кобра, — а пахло от нее, честно скажу, получше, чем от этого кролика. Нет, плохо с ней было идти. — Гержак тряхнул головой, — Не то, чтоб тяжелая. Весила она, пожалуй, не больше волчицы, питалась-то больше порошками, чем галушками, бес ее знает, откуда в ней выносливость бралась: когда надо, бегала по горам что твоя ласка…

— Прибавь-ка перцу, черт, — оборвал рассказчика Лацо Татар. — Подумаешь, за шею — неужто хоть в штаны-то тебе руку не запустила? Кому рассказываешь, герлаховским аббатисам, что ли, про праздник тела господня?

— Перестань, — сказал взвинченный Кисс.

Он встал, отошел от костра, поправил на себе одежду и вернулся на место.

После дождя в лесу поднимались испарения, но пламя костра не подпускало к себе стену тумана. От семерых мужчин падали на эту стену гротескно увеличенные тени — будто семеро лесных великанов уселись в кружок под горой Рагулей…

— Раз зимой пошел я в горы с чешской супружеской парой: не застигнет ли метель? — продолжал увлекшийся Гержак. — На крутизне баба-истеричка затряслась, никак не повернет на лыжах. А ветрище! — дышать невозможно. Уговариваю ее, то так, то этак, наконец как рявкну диким туром, — села на задницу, губы синие, слезы градом, лучше, говорит, помереть мне тут. Влепил я ей пару затрещин — так словно отрезало. Выпучила на меня свои прекрасные глазки-миндалинки и пошагала как часы. Потом вечером мы с ее стариком две бутылки вылакали. «Пан Гержак,