Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Расскажи, как там в протекторате, — попросил Гержак. — Про Прагу чего-нибудь. Немчура свирепствует? А то мы тут неделями газет не получаем. А и получаем, так о Праге мало пишут.

— Много норвежских судов ушло в Англию. Немцам в Норвегии почти ни одного не досталось. Да вы это и так знаете, — сказал Мартин.

— Ты о бабах давай. Какие в Праге девки, — потребовал Лацо, засовывая выбившийся конец платка в вырез свитера.

Мартин недоуменно перевел взгляд с одного на другого. Он устал с дороги, наелся, от костра шло тепло — ему казалось, он уснет сидя.

— Что он может знать про баб, когда за решеткой сидел! — сжалился над ним Хацар. — У него вон глаза слипаются, пускай выспится.

Все согласились с этим, встали. Чепурко зачерпнул полное ведро воды из бочки у барака, стал заливать огонь; костер яростно зашипел, столбом повалил желтый вонючий дым.

— Запомни на будущее, — Ондрей отвел Мартина в сторонку, будто сообщал какую-то тайну. — Ночью может ветер подняться — и вот тебе беда. Чтоб ты знал, я тут единственный, кто с рожденья в лесу работает. — Он понизил голос. — По происхождению княжеский лесоруб в поместье нашего пана Герберта Рудольфа Гогенлоэ.

— Тебе он не кажется каким-то странным? — спросил Гержака Лацо Татар перед тем, как войти в барак.

Гержак достал пачку сигарет. Лацо, не ожидая приглашения, взял одну — последнюю перед сном.

— Всяк таков, каков он есть. Может, и мы ему кажемся странными.

— Только нам ведь не все равно, кто у нас в бригаде. И о бабах говорить не хотел.

— Может, заговорит и о бабах, как выспится.

Тут Гержак толкнул Лацо локтем, указывая на подходивших Мартина с Ондреем.

А потом Мартин лежал навзничь на койке. Под головой — жесткая подушка, набитая сеном. Сено издавало сильный, терпкий запах, оно пахло горным солнцем и сосновой смолой. «Усну в десять секунд», — с облегчением подумал он.

Темнота вокруг все еще была полна звуков: сухое шуршание сена в тюфяках; скрип двухъярусных деревянных коек; покашливание засыпающих. Временами где-то за головой Мартина тихонько брякала цепь: в крошечном стойле помещалась лошадь по кличке Каштан, об этом успел сообщить ему Ондрей Чепурко.

Кто-то захрапел: Мартин пришел в ужас. Еще студентом, в общежитии, он сменил из-за этого трех товарищей по комнате, да и тогда его угнетало присутствие другого человека. Сегодня-то заснет, а что будет завтра, и послезавтра, и дальше?

Он лежал на спине, под закрытыми веками мелькали желтые и красные языки пламени. Всего несколько дней назад — разноголосица автомобильных гудков, скрежет трамваев, надушенные женщины и немецкий смех, неоновые огни, толпа… Словно вчера все это — и вот сегодня за головой брякает цепью лошадь.

Мартин провалился в тишину, заряженную отсутствием звуков, необходимых, чтобы городской житель чувствовал себя нормально. А тут лошадь за стеной. Сквозь щели в досках проникает запах лошади. Я чуть ли не в стойле.

Снаружи где-то, совсем близко, жалобно вскрикнула птица. Сыч? Козодой? Откуда знать человеку из города.

В следующее мгновение он уже спал.

2

Из-за поворота дороги вынырнула тесовая крыша, потом открылись два окна в узкой торцовой стене бревенчатого дома лесника. До вечера еще далеко — но по пятам Мартина с гор в долину валился синий мрак. Поднялся ветер, напоенный пресным запахом талого снега. Высосал из канавы кучку прошлогодних листьев, погнал по дороге — большой крутящийся волчок.

На западе густела тяжелая туча. Где-то за гребнями гор забормотал гром: первая весенняя гроза.

Дом стоял тихий, на травке перед входом попискивали гусята, желтые, как одуванчики. Не обращая внимания на злобное шипение гусыни-матери, погнавшейся за ним с вытянутой шеей, Мартин постучал в приоткрытую дверь. В доме что-то треснуло. Мартин вошел и громко поздоровался, но ответа не получил. Дверь в комнату тоже стояла полуоткрытой; Мартин нерешительно заглянул.

Его поразил мольберт: стоял посреди комнаты, накрытый парадной скатертью с бахромой. Мартин обвел взглядом стены: увешаны картинами в самодельных рамках. Охотник целится в кабана с клыками, как у мамонта. Старая дама в кружевах оцепенело сидит на стуле. Та же дама в профиль — с высоким, слишком молодым бюстом, в волосах испанский гребень. Кобальтово-синяя лиса на слишком коротких ногах нерешительно сует лапу в капкан.

За спиной неслышно открылась дверь из соседней комнаты.

— Кто вы?

Мартин быстро обернулся; в двери — старушка, старается держаться прямо, из глаза, затянутого бельмом, выкатилась слеза. Мартин узнал даму в кружевах и с кастильским гребнем.

— Я за чемоданом.

— За каким чемоданом?

— Вчера вы разрешили оставить его здесь на время. На тот случай, если не договорюсь насчет работы там, в горах.

Старушка, моргая, недоверчиво смотрела на него снизу вверх.

— Какой-то вы нынче другой.

Мартин оглядел себя — он был уже в рабочем костюме.

— Может, потому, что вчера я не побрился с дороги.

Она с сомнением разглядывала его склеротическим взглядом.

— Я еще говорил вам, что знаком с Аран… с Альжбетой, — помог ей вспомнить Мартин.

— Со свояченицей Штево? Она приезжала к нам три года назад на пасху. Всего-то один раз.

Старушка, в своем сомнении, постучала в пол сосновой палкой.

Одна картина висела криво. Мартин подошел поправить — и в тот же миг дом содрогнулся от страшного треска: молния ударила совсем рядом; картина упала у него из-под рук. Старушка вскрикнула, дважды перекрестилась. Гром, захлебываясь, раскатился над самой крышей, грохот его, отражаясь от крутых склонов гор, длился нескончаемым эхом.

— Что вы наделали!

— Я… я даже не дотронулся. Как ударило…

Старуха в ужасе прижимала к провалившимся губам желтую ладонь.

— Это предвещает смерть… — глухо выговорила она.

— Чью смерть?

— Того, кто на картине. Всегда — того, кто на картине.

Мартин осмотрел дырку от выпавшего гвоздя, в смущении поднял картину с полу, прислонил к стене.

— А кто это?

— Штево знает. Какой-то странник. — Она украдкой глянула на мешок Мартина, лежавший на стуле. — Какой-то странник с мешком.

В сенях послышался стук деревянных подметок: вошла молодая женщина, толстая черная коса обвивала ее голову. Она внимательно оглядела гостя.

Мартин назвал себя.

— А я про вас уже слышала. Вчера, когда вы заходили, я в городе была.

— Я знакомый вашей сестры Аранки.

— Мою сестру зовут Альжбетой.

— Ей это имя не нравится. Она называет себя Аранкой.

За окном еще больше стемнело. Долину придавил какой-то гнет — быть может, так казалось потому, что ветер, раскачивавший ели за домом, внезапно стих.

— Он сбросил картину, — сказала старушка таким тоном, словно была одна с Юликой, и показала на голую стену.

Мартин, встретив взгляд