Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— А нельзя ли в другом лесничестве? Может, устроитесь где-нибудь еще? Или туннель у Маргецан. Там принимают всех без разбора. Стройка государственная, премии так и сыпятся. На восток дорога-то.

— Да мне бы хотелось где поспокойнее. Впрочем, я уже договорился в лесной конторе.

— Так бы сразу и сказали.

— Штево, он говорит, Альжбета стала танцовщицей в каком-то театре…

Лесник подошел к окну, открыл его, глянул на небо.

— Дождь перестает.

— Еще молока? — предложила Юлика.

— Благодарю. Пойду я.

— Под дождь? Подождите, пока перестанет.

— Спасибо за угощение.

— Счастливо, — сказал лесник.

Юлика вышла с Мартином.

— Досадно, что ваш муж меня слышал, — вполголоса проговорил тот, словно они с Юликой союзники. Он подал ей руку, Юлика слабо пожала ее. И оба разом оглянулись: в дверях стоял хозяин дома.

— Так что счастливо, — буркнул он, глядя на ноги Юлики в нарядных туфлях. — Куш, Казан! — крикнул он на дворового пса, так и рвавшегося с цепи.

Мартин шел, весенний ветер рябил лужи, по их поверхности быстро проплывали отражения взлохмаченных туч. Высокий лесистый гребень вдали замыкал горизонт, поднимаясь на восток к Рагуле. Под самой ее вершиной светились сквозь облака колонны известняковых скал, разделенные черными жерлами высоких пещер. От придорожной канавы поднимался медовый запах белокопытника.

Долина постепенно сужалась, к дороге приблизилась горная речушка, мутная, бурливая; с обновленной после грозы силой вода тащила камни, откладывая их в тихих заводях. Лес дышал резкими запахами ранней горной весны.

3

В окнах потемнело — на первом пути со скрежетом остановился паровоз. Бабенки в платочках кудахтали вокруг стола над утренней похлебкой, их пышные юбки закрывали ножки стульев. Какой-то человек в углу, уткнувшись в согнутую руку, досыпал после утомительного ночного путешествия. Репродуктор на перроне хрипел что-то насчет того, чтобы какой-то машинист куда-то явился.

— Тоже поезда ждете? — Толстяк поднял от рюмки рому огромную круглую усатую физиономию.

— Автобуса! — гаркнул Лацо Татар, чтобы перекричать скрежет паровоза — тот в эту минуту тронулся, шумно отфыркивая пар в самые окна буфета. На подножке стоял сцепщик со свистком в зубах.

— Выпьем? — предложил толстяк; буйная синеватая щетина доходила у него до самых глаз.

— Ладно, выпьем, — согласился Лацо Татар, сердито оглядываясь на проклятый паровоз, который свистел так, что глаза закрывались. Лацо Татар единственный во всем станционном буфете был в шляпе, что отнюдь не производило впечатления на официанта, стоявшего с отсутствующим видом.

— Пан главный! — Толстяк ткнул в воздух два пальца с трауром под ногтями. — Далеко едете? — спросил он Татара.

У толстяка было смуглое лоснящееся лицо — видно, какой-нибудь цыган подмешал тут своей крови.

— Да не очень далеко, — отвечал Лацо, уставившись на дверь: вошла деревенская, кровь с молоком, девушка.

Лацо моментально подвинул стул, приготовляя ей место рядом с собой, стул зацепился за ножку стола, тогда Лацо поднял его за спинку как перышко. Однако девица села за свободный столик.

Дверь на пружинах распахнулась от толчка ногой. Видно, своеобразный жест двумя пальцами толстяка имел совершенно определенный смысл: бледный официант поставил на стол подносик с двумя большими рюмками рому.

— Чокнемся? — спросил толстяк.

— Ладно, — сказал Лацо и оглянулся на девушку.

— Kedves egészségedre![53] — произнес толстяк, чокнулся, опрокинул в рот содержимое рюмки и накрыл голову ладонью правой руки.

— Ваше здоровье, — сказал Лацо.

Репродуктор прохрипел предупреждение: по третьему пути пройдет скорый.

— По торговым делам? — спросил толстяк.

— Нет, — сказал Лацо и подозвал официанта, кивнув на облитый подносик.

Почти в ту же минуту официант поставил перед ним еще две большие рюмки рому. Лацо, уцепив официанта за лацкан пиджака, шепнул ему что-то на ухо. Невыспавшийся официант принес ром и одинокой девице. Та стала недоуменно отказываться, а официанту было все равно: он безучастно показал глазами на стол Лацо. Тот поднял рюмку и поощрительно улыбнулся девушке. Она отрицательно замотала головой, плечи ее чуть-чуть сжались; она отпила малиновой воды.

— А ну ее, эту телку, — сказал толстяк. — Чокнулись?

— Отчего же, — сказал Лацо. — Чокнулись.

— Kedves egészségedre! — сказал толстяк и залпом осушил рюмку. Поставил ее на стол и снова возложил руку себе на макушку.

Спящий в углу, запрокинув голову, громко захрапел. Официант, проходя мимо, тряхнул его за плечо, но будить не стал.

— А если не по торговым делам, то — как? — спросил толстяк. — В своем роде ведь все — коммерция.

— Ездил в районную комендатуру по набору пополнения, — подчеркнуто точно ответил Лацо.

Толстяк кивнул с понимающим видом.

— А такое видал? — Он положил на стол патентованный карандаш.

— Такое я тысячу раз видал, — небрежно глянул на карандаш Лацо. — Ну, здорово я им врезал. Господам военным.

— Такого ты ни разу видеть не мог. Выпьем?

— Отчего же. Выпьем. Я им говорю: чтоб мне, да на военные сборы? Это сейчас-то? Я занят на строительстве важного государственного объекта. Так что хоть на голову становитесь!

— Kedves egészségedre!

— Твое здоровье, приятель. Осторожней, рядовой запаса, говорит старший лейтенант. После последних сборов вас таскали к прокурору, ведь и по сей день не закончилось то дельце насчет пропавшего оружия, так что осторожней. Это вы осторожней, пан старший лейтенант, говорю: это меня-то к прокурору за то, что у вас бардак на складе оружия? — Лацо уставился на толстяка, который опять положил ладонь на свои курчавые волосы, словно только сейчас заметил этот обряд.

В буфет вошли два дежурных гардиста[54], револьверы в кобурах. Важно прошествовали между столиками.

— На страж![55] — выкрикнул толстяк, взбросив к плечу ладонь.

— На страж, — удивленно пробормотали в ответ гардисты. От дверей они подозрительно оглядели Лацо с соседом, вышли.

Репродуктор объявил о прибытии поезда, бабенки в бесчисленных юбках суетливо засобирались.

— Не твой поезд? — обеспокоился Лацо.

— Мой, но на это насрать. Такого карандаша ты видеть не мог.

— Баба в купальнике. Ну и что?

Толстяк с заговорщическим видом привлек Лацо к себе. Наклонил карандаш, купальник красотки спустился до пояса.

— Вот это да! — Лацо проглотил слюну. — Дай-ка! — Он взял карандаш, а на красавице уже совсем ничего нет. — Христе боже, друг!

Лацо, с шумом отодвинув стул, воззрился на девушку за свободным столиком.

— Из Америки, от братана. Он на той фабрике работает, где это делают. Мировая новинка. Такого карандаша, может, во всей Европе нет. А в Словакии и подавно. Брат прислал всего пять штук. Две остались.

— Так что, говорю, пан старший лейтенант, это вы осторожней. Я придумал канатную дорогу с Груня, бревна на двух вальцах так и свистят вниз, как молния, а внизу куча песку, чтоб не разбились вдребезину. Один канат вместо четырех пар лошадей, так что осторожней, пан старший