Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Лацо Татар опустил голову с выражением человека, примирившегося с судьбой, уперся локтями в колени, лбом в ладони.

Учителя до той поры вроде бы и не было у костра. Теперь он подбросил в огонь хворосту, вытащил пачку сигарет, спичкой чиркнул. Старый Чепурко возмущенно покачал головой:

— Служил бы ты у нашего князя, в минуту бы вылетел!

— Ну, чтоб вылететь в минуту, нет нужды у князя служить.

— Постой, не перебивай. Раз я своими глазами видел — загонщиком был и костер во время охоты поддерживал. Егерь у костра прикурил от спички, не от уголька. Спичку зажег, понятно? Ну, и моментально выгнал его князь, а ведь егерь был, каких поискать! — Чепурко как-то торжественно даже выпрямился, застегнул у горла рваное, некогда дорогое мохнатое пальто. И с той же торжественностью поднял, словно к присяге, руку, на которой не хватало двух пальцев.

— «Кто не бережлив в малом, для себя, не будет беречь и вверенное ему добро». Так сказал тогда князь тому егерю, слово в слово. А вообще-то справедливый он был хозяин, старый Гогенлоэ. Приезжал иногда в свой здешний замок из Мекленбурга; а уж раз в году обязательно катался по всей деревне. Ребятишки и мужики за коляской бегут, кричат «да здравствует пан князь», пан князь им дружески так ручкой делает, а камардин монетки разбрасывает. Спроси-ка под Муранем: до сих пор вся Яворина его добром поминает.

— Про графиню, — сухим тоном прервал старика Лацо Татар.

Гержак не спускал глаз с кролика. Габор поворачивал его теперь очень осторожно, чтоб жир разливался по мясу: ни капли не падало в огонь.

— Графиня, стерва, страсть любила пугаться и все требовала страшных рассказов. — Гержак, подкатив свой чурбан поближе к костру, протянул к огню ноги в промоченных башмаках. — Раз застала нас ночь на Коловом. Меня с Этелькой Гуттманн-Эстергази. С самого полудня ясно было, что этого не миновать: тащилась как улитка. Прибавьте шагу, милостивая, не то заночуем, говорю. «Mit jelent az — заночуем?» — спрашивает. Что, мол, означает? А означает это провести ночь у костра или в лучшем случае в хижине в Яворовой долине. И ваш пан супруг, возможно, свихнется от тревоги. А она: забота о моем муже в ваши обязанности не входит, а глаза у нее горят, как у рыси перед прыжком. Ну, ночь у костра — не для ее нежной заднюшки: ясно, довел я ее уже затемно до Яворовой. А как же костер, Гержак-ур?[49] — говорит. Что ж, костер, так костер, коли такое ваше желание. Разложил я костер, самому Яношику[50] под стать. Голодные мы, как волки в феврале, я съел остатки провизии, она проглотила кусочек ветчины и пирамидон — теперь, говорит, рассказывайте про самое страшное, что в вашей жизни было. Рассказываю; таращит она свои бедовые глаза на костер, и — давайте еще да еще. А туман пал, костер в этом тумане будто горшок вырезал, и мы — на дне этого горшка. Встаю хворосту подбросить, а сзади меня тень поднялась, как от медведя. Этелька вскрикнула, всеми жилочками трусит, я бы сказал, просто животный страх на нее напал. А я уж и не знаю, чего бы ей еще наврать. Вижу, над нами кедр, искривленный весь. Ну и говорю: знаете ли вы, мадам, что на этом самом кедре повесился когда-то молодой охотник от несчастной любви? И с той поры иногда является здесь его дух. Причем всякий раз, когда придут сюда влюбленные. А она: «Ну, стало быть, сегодня он не явится, ему сегодня здесь делать нечего». И немного погодя: «Оружие у вас есть?» — «Конечно есть», — говорю, и показываю ракетницу. «А что, — говорит, — будет, если в призрак выстрелить?» — «Кто же станет в призрак стрелять, коли он уже раз повесился?» — отвечаю. И ведь неглупая была баба, на четырех языках болтала, а что на кедрах не вешаются — не знала. Повеситься можешь на ольхе, на грабе, в крайнем случае на сосне, а на кедре никогда. Кедр, он, со своими ветвями, что во все стороны, как флаги, развеваются, — самое красивое дерево, и как-то не подходит к нему смерть. Кедр переживет любую непогоду в горах, самый сильный мороз и бурю, кедр и войну переживет: он вечен. И тот, кто хоть раз прошел по долине, а потом вверх в горы, где стелется по земле карликовая сосна да высятся одинокие кедры, — тот уж никогда не повесится. В этой тишине, с того места, где кедры растут, открывается такой вид — горы и синие тени леса на скалах — и нет на свете ничего прекраснее. Но графиня этого не знала.

— Ближе к делу, черт, — нетерпеливо перебил его Лацо.

— Какое же тут дело… Потом за хижиной где-то в лесу, сразу две совы заухали, с двух сторон, Этелька со страху ко мне кинулась, как в воду бросилась, ну и готово дело. Прямо там же, у костра; верно, икнулось в эту минуту графу Гуттманн-Эстергази в его Гранд-отеле, за картишками с коньячишком.

— О господи! — взвыл Матей Кисс и встал.

Глубоко дыша, он обошел вокруг своего чурбана и снова сел с таким видом, будто ненавидит Гержака.

— А что с ней потом стало? — подал голос Учитель, чей синий берет всегда ровной чертой пересекал лоб над самыми бровями.

— Правда, где она сейчас? — подхватил толстяк Хацар.

Гержак пожал плечами:

— С тех пор как у нас Словацкое государство[51], словно отрезало: больше не появлялась.

— Откуда ты знаешь, может, она теперь с твоим преемником шуры-муры разводит? Ты для нее уже староват стал… На пенсию пора! — торжествующе изрек Матей Кисс.

Гержак покачал головой, его красивые волнистые волосы эффектно блеснули серебром на висках.

— Две недели назад встретил я Белая, проводника из Смоковца, поспрошал про нее. Нет, даже и по телефону не звонила. Евреечка — может не по нраву ей вся эта германская сволочь, что к нам понаперла; у них ведь на лбу не написано, кто гестаповец, а кто нет. Но только расчудесно она трусила, змея этакая: а больше всего боялась духов удавленников.

Туман сгустился, плотной стеной окружил костер. Семеро человек были словно отрезаны от всего мира ржавой пеленой: круг света от костра — а дальше ничего нет. Где-то далеко в лесу хрустнула ветка. Олень? И огня не боится?

— Рассказывай еще, — сказал Габор Браконьер, подбросив в огонь охапку зеленой хвои.

Но сквозь гул пламени явственно расслышались шаги. Семеро мужчин замерли.

— Повесившийся охотник, — шепнул Лацо Татар, сорвал с