Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Не надо было мне есть…

Магиерка повел его к себе, в комнате еще стоял запах Отилькиных духов. Дед широко распахнул окно.

— Сейчас я вам приготовлю чаек из цикория, он стягивает: вялый желудок без цикория — что бочка без обручей, одним словом, никуда не годится… — Он уложил Богдана на кровать, побежал поставить ковшик на плиту.

— Никому ни звука, — шепнул Богдан, когда они потом вместе возвращались в столовую. Оттуда неслось пение, благодаря Форейтке наконец-то пошло настоящее свадебное веселье.

…Потом взял краски, обмакнул кисть,

нарисовал ей зеленый венец… —

пела бабка, грязным кулачком над головой отбивая такт.

Сандра весело наклонилась к соседу — Майору:

— Свадьбы, на которых я была гостьей, не оставили во мне ровно никакого следа; но эта, собственная, довольно забавна. Приглашаю вас на утиную ножку.

— Я счастлив, что стены Иерусалимки удостоились чести предложить свое гостеприимство такой личности, какую мы обрели в вашем лице, сударыня. — Майор приложился к ручке Сандры.

— Жми в ризницу, там в шкафчике осталось еще вино, — наставлял разгулявшийся священник Черную Мэри, в подпитии он говорил ей «ты», как говаривал лет сорок назад, когда бывал в настроении, а это случалось с ним тогда довольно часто. — Да смотри не вылакай половину по дороге, — крикнул он ей вслед. — За здоровье нашего председателя правления! — Он поднял хрупкую рюмочку, повернувшись к Майору.

— Да здравствует наш председатель! — раздался дружный хор.

Смущенный Майор зарумянился, снова застегнул расстегнутую верхнюю пуговицу кителя.

— Да ведь я… я подал в отставку… — пробормотал он умиленно.

— Никто никогда ничего такого не принимал к сведению! — громче, чем обычно, воскликнула Софи, стукнув тросточкой в пол, ее обычно колючие глазки засветились.

Бархотка с праздничным угощением незаметно вышла из-за стола. Завернула в бумажку кусок торта, печенья; Богдан увидел, как она просеменила по коридору и стала спускаться по лестнице; у него сжалось сердце; недавно он встретил ее с пакетиком колбасы, оставшейся от ужина. На следующий день во время прогулки он заметил измятую бумажку на пороге покинутого дома — наверно, какая-нибудь бродячая собака…

Магиерка довел взбодрившегося Богдана до дверей столовой, он вернется поздней — вот только расскажет Йонашу и Перку, как прошла свадьба. Тщетно он добивался, чтобы этих двоих, в виде исключения, привезли в столовую в креслах, но под конец ему пришлось признать один аргумент директрисы: если Йонаша и Перка, тогда надо и остальных лежачих — а столько кресел на колесиках в доме нет, да и в столовой они все не поместятся…

Но прежде чем идти к друзьям, Магиерка завернул в свою комнату. Неутихшее волнение после семейного визита требовало немедленной записи в дневнике — первой записи после полугодового молчания, когда захватанная тетрадка лежала без дела в шкафчике.

«Каждый гражданин имеет свои обязанности, но также и права, как говорят, написано в Конституции. Только трудно ссылаться на Конституцию, когда родитель имеет дело с собственными детьми. По отношению к детям у тебя одни обязанности, и если ты хочешь избежать непонимания, а то и печали, не домогайся у них своих прав. Впрочем, похоже, что так оно и лучше: мешок благ, который получил я в юности от своих родителей, я честно передал потом своим детям, а те были обязаны сохранить его для передачи своим потомкам. Если бы я начал теперь требовать его от своих детей назад, и если бы они его отдали, то я бы за одну жизнь получил блага по второму разу, будто мелкий жулик.

Поэтому я думаю, что единственное право, какое я могу требовать от своих детей, это право на достоинство; до конца дней своих самому решать свою судьбу. Пусть себе Отилька пользуется своим домом, как ей бог на душу положит: Композитору уже не дирижировать оркестром Ярабачка, а я, окажись от кого в зависимости, тоже скоро стал бы совсем никудышным. А так я людям еще нужен. Больше всех Композитору. Правда, у него теперь есть Чардашка, но она ведь что весеннее облако, и не может отличить гравилат от пастернака. Живи я у Отильки в доме, я мог бы про Композитора только думать, а ведь большую цену, нежели самонаилучшая мысль, имеет хоть маленькое, да дело, как сказал Композитор, и мой долг стоять при нем верно и служить ему делом до самого его печального конца…»

Магиерка захлопнул хронику и какое-то время двигался по комнате, согнувшись в три погибели, прежде чем занемевший позвоночник позволил ему распрямиться. Потом он отправился к своим друзьям Йонашу и Перку, повеселить их в их одиночестве рассказом об удавшейся свадьбе. В коридоре он внезапно остановился: по Иерусалимке разносилось пение — и не из того конца, откуда он ожидал; пел голос до тех пор в Иерусалимке не слышанный.

Наиболее стойкие, уже несколько захмелевшие гости между тем перебрались в читальню, где Богдан мог аккомпанировать Сандре на рояле. Хорошо поставленным, хотя уже чуточку глуховатым голосом она пела арию из «Принцессы Чардаша».

ОДИН СРЕБРЕНИК

Jeden stříbrný, Praha, 1974.

Перевод Н. Аросевой.

1

Вокруг костра, обложенного камнями, на семи чурбаках сидело семеро. Начиналась ночь. Фиолетовое небо, сквозившее меж ветвей елей, потемнело, спустилось к самой земле, напоенной дождем. Дождь перестал; только время от времени тяжелые капли скатывались с веток, глухо шлепались в хвою, устилавшую землю. От мхов в похолодавший воздух поднимались испарения.

Самый высокий из семерых, седой, кожа да кости, Ондрей Чепурко, поднялся — как бы в три приема — и подбросил в костер охапку еловых веток. Казалось, огонь задохся — языки пламени сникли, не находя достаточно воздуха, мокрая хвоя тоненько пищала, плакала, серно-желтый дым повалил вверх. И вдруг в какую-то минуту загудело в огненной клети, и пламя взвилось до нижних веток старых елей, и ветки, обожженные прежними кострами, закачались, словно под ветром.

— Гержак, подкинь байку, — сказал Лацо Татар.

Трубка, элегантно подстриженные усики и благородные черты лица делали Гержака похожим на разорившегося графа.

— Да вы уже все знаете.

— Ладно, валяй.

— О пропавшем поляке?

— Ну хоть о нем.

Гержак, в засаленной охотничьей шляпе на голове, плотнее запахнул ватник.

— Получаем это мы наряд — опять работенка на среднем Менгушевском: кто-то видел, камни летят с горы, и человек с ними. Черт бы побрал туристов-одиночек, поляки это обожают. К месту пришли, уже темно — октябрь на дворе. Кричу, сигналю фонарем, стреляю