Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

повалил он в жизни, много чего понаделал из дерева, но всегда — как поденщик, под чьей-то командой. А на Рагуле командовал он: все признали его плотницкое превосходство, даже сам Лацо Татар. Словам-то люди могут и не поверить, а фотографии поверить обязаны.

— …Идем с совета, я и доктор Кучера-охотник. — Габор повысил голос. — Близко за лесничеством поле, кукуруза уже высокая. Видит Кучера-доктор — забрела в кукурузу корова старшего лесничего. Сам лезет в кукурузу, палкой грозит: пшла, пшла, Полюша, из кукурузы! Корова оборачивается — у Кучеры-доктора кровь начисто застывает в жилах: медведь на задних лапах, ростом в добрых три метра! У него коленки ходуном, да и у меня немножко, но и медведь до смерти перепуган: садится на задницу, передние лапы складывает, вроде в ужасе он и о пощаде молит. Ну, мы не мешкаем, скок-скок, и в охотничью хижину… А после, братцы, три недели зря вокруг дохлой лошади торчим, прямо отчаялись даже. Но не может же Кучера-доктор до гробовой доски медведя стеречь: он, гад, приходил конину жрать по ночам, пройдоха! — Габор уже кричал, распалившись.

Кружка с горячей горелкой дошла по кругу до рассказчика. Габор торжественно хлебнул. Хмурый Лацо потер ладонью лицо.

— Про графиню, — распорядился он.

— С медведем покончили, теперь ты, Гержак. — Учитель постарался как-то смягчить недостаток такта у Лацо.

Гержак графским жестом набил трубку «дэнхилл», седина на его висках отливала розовым.

— Что ж Этелька Гуттманн-Эстергази… Как найдет на нее весеннее томление, а оно на нее находило даже поздней осенью… Раз как-то — а была брачная пора у оленей, — является она со своим графом без предупреждения — хорошо, не ушел я с туристами…

Слушатели, сидевшие напротив Гержака, вдруг оторвали от него взгляды, разом глянули в другую сторону: в зареве костра стоял лесник Ткач. Как истый лесной житель, он подошел незаметно и беззвучно, ни одна веточка не хрустнула под ногами.

— Вот это гость, пан лесник! — вскричал Кисс и проворно сунул вертел с мясом в руки деда Ондрея, после чего встал, как бы для того, чтобы приветствовать гостя; прочие остались на местах.

Лацо и бровью не повел.

— Присядете к нам?

— Приятного аппетита, — сказал Ткач, следящим взглядом обводя всех, пока не дошел до Мартина: тут ему будто легче стало. — Ешьте, говорю, на здоровье сернятинку-то…

— Да мы эту серну уже дохлую нашли, бедняжку — вот такая была, — Габор Браконьер со рвением показал сантиметров этак на двадцать от земли. — Видно, рысь задушила там, под скалой Беднаркой. — Он махнул рукой в темноту.

Ткач уселся на гостевой чурбачок, ружье положил поперек колен.

— А по виду скажешь — купили в городе у мясника порядочный окорок серны. Значит, рысь, так, так. Вот попадется мне эта рысь, я ее в два счета свалю…

Говоря это, лесник смотрел почему-то не на Габора, а на Мартина.

Лацо решительно взял вертел из рук Ондрея и сам стал жарить мясо. «Вот это я называю вожак, твердый характер!» — подумал Мартин.

— Угощайтесь, пан лесник, с дороги, — сказал Чепурко. — От вас досюда часика два с половиной, это если прямиком. А окольными тропками так и того дольше. Вы, поди, окольными шли. Много ведь у вас разного дела в лесу…

— Когда же вам телефон-то проведут? — спросил Хацар. — Телефон вам ох как нужен! Вдруг да срочное сообщение? Что тогда — жену пошлете бегом через горы?

Кисс тщательно затоптал уголек, выпавший из костра через каменную оградку.

— А как нынче зверье? — не слишком удачно ввязался в разговор Учитель. — Зима суровая была: много ли животных погибло?

— Да не так чтобы много. Иной раз для них весна куда хуже. Иной раз весной-то серна скорее погибнет, чем зимой, — ответил Ткач, покосившись на вертел.

— Кажется, мясо готово. Поедите с нами? — спросил Лацо.

— Не буду, — решительно отказался Ткач.

На отвороте его зеленого мундира в отблеске огня сверкнул значок глинковской «людовой» партии.

— Ну хоть горелки глотните! Не то сон у нас унесете[58], — пошутил Гержак.

Ткач «глотнул» весьма основательно, однако хмуриться не перестал. Он поднялся, пошарил за пазухой, вытащил шарф.

— Ваш?

— Мой, — отозвался Мартин.

Ткач свернул шарф в комок и бросил ему.

— Вот я вам его и принес, — сказал он. — Чтоб вам далеко не ходить. Городские, они забывчивы: то чемодан, то шарф…

— Благодарю за услугу, — сказал Мартин. — Только чемодан я оставлял у вас на тот случай, если не договорюсь здесь насчет работы.

— Ну и ладно. — Ткач еще раз хлебнул горелки.

В костер никто больше не подбрасывал. Огонь постепенно догорал. Где-то в глубине леса раздавалось монотонное гуканье совы.

— Когда ты ходил к нему за чемоданом, — заговорил Лацо, обращаясь к Мартину. Лесник давно ушел, ребята улеглись по койкам, а Лацо перед бараком курил последнюю сигарету. — Говорил ты кому-нибудь, что мы тут иной раз дичинкой балуемся?

— Да что я, мешком ударенный?

— Тогда порядок. — И Лацо пытливо заглянул в глаза Мартина.

В дальней дали тоненько засвистел паровоз.

— Если поезд слышен на самой Рагуле, значит, завтра польет как из ведра, — заметил Лацо.

Старательно задавив каблуком окурок, он ушел в барак и, не снимая шляпы, полез на свою койку.

5

Выйдя на опушку, Мартин остановился. Дом лесника стоял тихий, словно вымерший. Будка Казана казалась пустой.

Скрипнула дверь, из сеней донеслась перебранка двух голосов. Потом, ковыляя, вышла из дому мать Ткача с узлом в руке, под мышкой — деревянный валек, пест. Она еще крикнула что-то в дверь и захлопнула ее за собой. Побрела за дом к речке, туда, где, выше по течению, была глубокая заводь.

Клочком травы Мартин вытер запылившиеся ботинки и неторопливо двинулся к дому, за спиной старухи.

Юлика широко открыла глаза, удивленно подняла руку к горлу. Обеспокоенно оглянулась в сторону речки — старуха на берегу развязывала узел.

— Как?.. Вы?.. Но разве Штево не приходил к вам?

— К сожалению, приходил.

— Почему — к сожалению?

— Потому что лишил меня повода прийти сюда.

— А вы все-таки пришли.

— У меня есть другой повод.

Юлика поколебалась.

— Входите же… Ничего, если мы в кухне посидим?

— Отчего же? А то еще опять раскритикую картины…

Через раскрытую дверь он увидел на стене комнаты новое полотно: святой Алоисий с белоснежной лилией в руке, лицом похожий на Ткача. Юлика не расслышала последних слов Мартина — она тревожно глядела в окна. У заводи мелькал валек в руках старухи.

— Будто нельзя было оставить до понедельника эту мелочь — нет, непременно в воскресенье понадобилось стирать… И знает ведь, что я бы завтра… — Лицо Юлики все еще было