Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Она села так, чтоб видеть в окно и берег речки, и дорожку из леса.

В наступившей тишине громко тикал на столе будильник.

— Ваш муж в лесу?

— А может, в трактире.

— С собакой-то?

— Он иногда берет с собой Казана. Никогда не знаешь, куда он на самом деле отправился.

Юлика зажгла спиртовку, набрала воды из ведра. На стене у окна висела мандолина с двумя лентами. Стекло тихонько задребезжало — над лесом пролетел самолет. Юлика села, проводила его взглядом, пока он не скрылся за горой. Осталась после него сиротливая тишина.

— А муж у вас жутко ревнивый, правда?

Юлика не ответила.

— А, собственно, что вам Альжбета…

— О вашей семейной жизни — ничего.

На берегу росла кучка разноцветного белья. Из леса донесся резкий птичий крик: сойка извещала о какой-то опасности.

— Почему вы в воскресенье не ездите в город? — спросила Юлика.

— А что там хорошего?

— Ну, там есть кино, и вообще… Мне бы ваши возможности — все время ездила бы. В мире ведь столько интересного… А мужчины могут почти все, что задумают…

— Например?

— Например, хотелось бы мне увидеть огромный орган. В одном польском городе есть огромный орган, я читала. И когда на нем играют, апостолы выходят к тайной вечере, ангелы поднимают иерихонские трубы и ясно так трубят, а под конец Иисус Христос возносится на небо. И со всех сторон — разноцветные огни, и орган играет… Вот это я хотела бы увидеть. Чашечку кофе? Или чаю?

— Чаю.

— А в Индии есть такой храм, с башнями на каждом углу, его построил царь из великой любви к жене. Четыре башни до неба, такая великая любовь… Или сесть в самолет, пролететь над нашим краем, увидеть под собой Минчол, и Рагулю, и наш дом, и лететь, лететь — туда, где стоит тот храм, полный драгоценностей, построенный из великой любви к женщине…

Юлика встала, убрала мужнин носок, натянутый на штопальный гриб.

Будильник громко тикал в тишине, казалось, навечно застоявшейся в этом уединенном жилище. Руки Юлики, сложенные на коленях, выразили беспокойство.

— Можно вас спросить?

Мартин насторожился.

— Вам ведь пришлось уехать из Братиславы?

— Оказывается, ребята на Рагуле трепачи… Это они вам сказали?

— Это и Штево мог принести из лесной конторы. Что же вы такого натворили?

— Неважно, — Мартин нахмурился. — А ваш муж… кроме живописи… еще и на мандолине играет?

— Потому что странно это, когда чиновник вдруг идет работать в лес, — упрямо продолжала свою мысль Юлика. — Нет, Штево не играет, — спохватилась она.

— Время странное, и многое странно, — сказал Мартин.

Вода закипела, Юлика залила заварку, плеснула в чай рому. На стул, с которого она встала, вспрыгнула кошка. Мартин протянул к ней руку, кошка фыркнула, цапнула его лапкой.

— Странно, — сказала Юлика, ставя перед ним чашку. — Наша Бетка со всеми ласкова…

— Видно, чует подозрительного человека.

Юлика попыталась улыбнуться — улыбка не получилась.

— Кто же у вас играет на мандолине?

— Зачем вам знать. Вас сюда прислали?

— Никто меня никуда не присылал. Я сам приехал.

— А Альжбету оставили в Праге, хотя там и немцы…

— Зачем вы снова о ней, — сказал он бесцветным голосом.

Она пододвинула к нему блюдечко с сахаром.

— Мне кажется, вы ее обидели.

— С какой стати?

— Не знаю. Мужчинам верить нельзя. Притворяются — и выходит один обман.

— Вы обманулись в своем муже?

— Почему? — быстро возразила она; спиртовка еще горела, Юлика подошла, погасила. — Ведь Штево… вот он картины пишет, он всегда был не такой, как другие. Например — вдруг неожиданно возвращается с обхода, только чтоб повидать меня, на минутку. И опять уходит. И ни разу не забыл, когда мои именины. Кто другой помнил бы? И к рождеству мне на платье купил, и… и подарил мне стихи. — Она слегка покраснела.

— Какие стихи?

— Это давно, мы еще не были женаты. Подождите, — без всякой логики закончила она и пошла в комнату.

Вернулась с потрепанной книжкой.

«Жена лесника»[59]. Мартин подавил усмешку, стал читать со случайно открытой страницы.

— Я почти все наизусть знаю, — сказала Юлика, когда он отложил поэму.

Кошка на полу мяукнула, выгнула спину дугой.

— И вы вообразили, будто я, как распутный Артуш Виллани, явился разрушить вашу счастливую любовь?

— Как вы можете… такие слова! Я замужем, к чему мне… А это, — она показала в окно, — мать Штево. Не понимаю, почему вы улыбаетесь. Зачем вы, собственно, пришли-то?

Мартин отпил остывающего чая.

— Сам не знаю. Быть может, люди — как камертон, настроены на определенную частоту волн. Встретишься с иным человеком — и он начинает резонировать, потому что у него та же частота, что и у вас. Пускай даже у него совсем другие заботы и интересы. Не может человек быть вечно один, вечно глух. Не звучать никогда…

— Вас там, на Рагуле, человек восемь, или сколько…

— У них другие частоты. Хотя они и славные ребята.

Старая Ткачиха на берегу выпрямилась, положила руку на одеревеневшую поясницу. Юлика смотрела на нее и не видела.

— У меня — муж, и он меня любит, — сказала она, как бы отражая натиск.

— И вы с ним страшно одиноки. И чтоб не быть такой одинокой и глухой, вы иногда играете на мандолине.

Юлика встала, порозовев; унесла пустую чашку, со звоном уронила блюдце в таз для мытья посуды.

— Как вы могли пойти за него?

— Я думаю, это мое дело, — резко парировала она. — Он подарил мне стихи… Один его приятель отговаривал меня. А я все-таки за него пошла! Назло!

— Так я и думал.

— Господи, что вы за человек! — Руки ее замерли. — И что это я всякий раз говорю то, чего не хотела…

— Тогда он еще не пил?

Лицо Юлики выразило смятение.

— Скажите — это Альжбета его оговорила?..

— Ни единым словом.

— Откуда же вы знаете…

— Это видно по его глазам. И есть в нем неуверенность. Во всех — какая-то неуверенность… Пьют-то ведь еще и потому, что хотят испытать чувство уверенности: а оттого, что пьют, рождается новая неуверенность. Пьяницы живут в порочном кругу…

Юлика не знала, как ей отнестись к такому гостю. Он пристально наблюдал ее.

— А то, бывает, вдруг сорвется в город и привезет мне, скажем, красивую кашемировую шаль. Мне, понимаете, не матери.

— Понимаю.

— Что вы так на меня смотрите?

— Я бы сказал — вы как Аранка, только наоборот. Будто вы ее негатив.

— Да не называйте вы ее Аранкой, мне неприятно.

— Альжбета для меня — слишком возвышенно. Это имя королев или святых[60]. А она была далеко не святая.