Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

Бутылка, стоявшая на неровной земле у ног Ткача, то и дело падала, и всякий раз он терпеливо ставил ее на то же самое место.

Ондрей Чепурко приблизился к художнику, комкая в руках шляпчонку.

— Я-то думал, перед бараком буду я как строитель… А там теперь машина…

— Нельзя перегружать картину, приятель, — возразил Ткач, раскрасневшийся от творческих усилий. — У живописи свои художественные законы. Излишек вредит — к художественному творчеству это относится вдвойне. На, глотни. — Он подал Ондрею бутылку.

— А все-таки почему не могу там стоять я, когда стоит там бессловесная животина? — И Ондрей тыльной стороной грязной ладони вытер мокрые губы.

— Все в меру, приятель. Как бы тебе объяснить… Гляди хорошенько: с одной стороны, так сказать, машина, с другой — олень, посередке барак. Внизу костер, наверху деревья и синее небо. Это называется — соразмерность. Сам чувствуешь: человеку тут уже нет места, разве что убрать оленя, но тогда нарушится настроение, которое создает уголок дикой природы, куда редко ступает нога человека. Потому и человека нету.

Лесник сделал изрядный глоток. Оттого, что он часто наклонялся к бутылке, одна ножка складного стула все глубже и глубже уходила в землю: лесник сидел уже совсем перекосившись.

— И все-таки человек на картине есть, понимаешь? Ну-ка, догадайся?

Ондрей стоял опечаленный, не обнаруживая никакой охоты рассуждать о законах творчества.

— Костер! — Лесник выкрикнул это громче, чем хотел. — Огонь-то догорает; его не мог развести олень, значит, его развел человек. Человек, царь природы, присутствует на этой картине как бы между строк. — Ткач потянулся за бутылкой и чуть не опрокинулся вместе со стулом. Встал, ругаясь, переставил стул чуть в сторону.

Сверху подходили татаровцы, последним шел тракторист Хацар. Сквозь дырки, нарочно выстриженные им в красной, плотно облегающей голову шапочке, торчали пряди волос, отчего голова его немножко смахивала на ежика с реденькими иглами. Все окружили Ткача с Ондреем, молча разглядывая картину. Бутылка снова опрокинулась; низенький Кисс поставил ее на прежнее место.

— А почему это у кабана — рога? — спросил он.

Ткач только зыркнул на него покрасневшим глазом, не счел достойным ответа.

— Это не кабан, это олень, — сказал Гержак, хотя и ему коренастое тело на коротких ногах напоминало скорее дикую свинью. — Только почему он красный как мак?

— Сам ты мак, заткнись! — Лесник в ярости отшвырнул кисть. — Ты вон иностранцев по горам водил, мог бы понимать, что художник видит не как все!

— Вы видите оленя кирпично-красным? — осторожно осведомился Лацо Татар.

Ткач поднял было бутылку — хлебнуть еще, но снова поставил ее на мох; бутылка тотчас повалилась. Кисс, присев на корточки, долго устанавливал ее, погрозил ей пальцем.

— В своем, как бы сказать, поэтическом зрении я вижу его красным, а вы не будьте ослами, поймите. Как лесник, я вижу оленя коричневым, ясно дело. А как художнику он вдруг представляется мне красным, и я поскорей пишу его таким, пока оно не ушло…

— Инженер Бородач порой тоже все видит красным, тогда ему лучше не попадаться на глаза, — заметил Кисс.

— Господи, это же совсем другое! — Ткач прикрыл глаза ладонью и некоторое время пребывал в неподвижности. — Инженер Бородач просто инженер, а я… — Он в отчаянии обвел взглядом эти небритые, ничего не понимающие и неумолимые лица.

— Но зарплату-то вы получаете как лесник? — вежливо заметил Хацар.

У Ткача потемнел затылок, он отпил из бутылки.

— А нельзя ли пририсовать кого-нибудь из нас у двери? Место там еще есть, хотите, встану тут. — Старый Ондрей ткнул пальцем в холст, лесник шлепнул его по руке:

— Ты что, смазать хочешь!

— Нет, все-таки это скорее кабан. — Учитель отступил на шаг, склонил голову к плечу и прищурился, оценивая картину. — А это у вас что — не… автопортрет? — Он показал на изображение «татры».

— А не нарисовать ли вам еще Каштана? — оживился Кисс. — Места достаточно! Вот тут, между костром и машиной. А мы бы подержали животину, чтоб, не двигалась, пока вы ее будете визировать. Даже метром можете смерить, у нас тут целых два складных. Каштана — синим! — радостно закончил он.

— О господи! — Лесник встал. — Ну, с меня хватит! — Он пнул ногою стул. — Идиоты несчастные! — рявкнул он вдруг так, что глаза у него закрылись. — Грабари засранные, да что вы себе думаете, с кем разговариваете?! Есть же у человека право пожить немного другой жизнью, отдохнуть от служебной каторги! Инструкции, приказы, древесину для починки мостов на восток, кругом ты в ответе — а вам бы только поиздеваться над тем, кто над вами же охранную руку держит… Восемь лбов, и ни один не вступил в Глинковскую гарду, я-то мог бы вам показать, где раки зимуют, до смерти бы не очухались, большевистская банда!

Лесник, шатаясь, отошел в сторонку, прислонился плечом к дереву; он тяжело дышал и, казалось, сейчас расплачется.

Ребята побрели к бараку. Гержак занялся стряпней. Кисс заглянул в свой конверт с зарплатой.

— Что это? Вроде нынче отвалили больше обычного, а?

Все высыпали деньги из конвертов на стол, стали изучать приложенные счета.

— Смотрю как баран на новые ворота, — сказал Хацар. — А это что за рубрика? Непонятно…

— Это премия, — глянул ему через плечо Мартин.

— Какая премия? С каких пор? И за что?

— Так ведь вкалывали-то вы как дьяволы. — Мартин улыбался, в глазах его светилась радость.

Один лишь Гержак подметил, как у него порозовели скулы.

— Твое дело, Мартин? — озадаченно спросил он.

Мартин отрицательно покачал головой.

— Главное, что выгорело. Бородач — правильный парень.

— Н-ну, господа! — Гержак только руками развел, и была в этом жесте восхищенная признательность.

Только Лацо Татар как-то непривычно растерялся.

— А тебе сколько перепало? — Он вытащил счет из Мартинова конверта, опешил. — Как — ничего?

— Да ведь я здесь без году неделя, — сказал Мартин без всякой горечи. — Может, в следующую выплату…

Все как-то не знали, куда девать руки. Первым опомнился Учитель: подошел к своему шкафчику и вынул бутылку персиковой водки, принесенной из дому.

— Обмоем-ка это дело… Ура Мартину!

Четыре пары рук подхватили Мартина, ребята с шумом вынесли его из барака и с размаху брякнули на большой пень, служивший столом для любых надобностей.

— Что, брат, непростое это дело, когда тебя в компанию принимают! — утешил Ондрей Мартина, потиравшего спину.

«Да, неплохо все-таки, когда заведется в бригаде пан, умеющий разговаривать с начальством, — подумал Лацо Татар. — Впрочем, какой же Мартин пан? Просто на язык востер…»

8

После обеда, отшваркавшись, Лацо повесил на гвоздь ремень и стал основательно, сосредоточенно