Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

на стене, обрамленный березовыми ветками; вырезанные на щите и раскрашенные ливерные и прочие колбасы, копченые окорока, пироги и сигары составляли буквы: «Кушайте на здоровье». Но Адольфек, недвижный, как статуя, смотрел не на это произведение искусства: он просто таращился в пространство.

— От чумы тут у вас, что ли, все вымерло? — спросил Лацо.

Вдоль одной из стен распивочной вела наверх длинная деревянная лестница. Теперь на ее площадке показался человек с неистребимыми красноватыми ямочками на щеках. Подозрительно оглядев вновь прибывших, он явно успокоился: незнакомые. Бросив на прощанье несколько слов Эстер, он пожал ей руку, протянув свою над стойкой, и вышел.

— Розита! Ружа! — крикнула Эстер и зевнула. У нее были прекрасные ровные зубы, как на рекламе, и легкая тень усиков над верхней губой.

Сначала ничего не происходило, только слышно было, как отъехала «прага». Потом на лестничной площадке появилась бледная девица в сборчатой юбке зеленого бархата, в новых туфлях с необычайно толстой пробковой подошвой на босу ногу. Она медленно спускалась, ставя ступни носками широко врозь, и каждая ступенька под ее шагами скрипела по-своему. В ушах девицы покачивались длинные хрупкие гроздья стеклянных шариков.

— Здорово, парнишки, — сказала она.

— Целую ручки, здоровьечка тебе, Розита, — отозвался Гержак и дружески шлепнул ее по заду.

— Эй-эй, ты что? — Она высокомерно глянула на него через плечо. — Привет, Лацо! — широко улыбнулась она Татару.

Коленями, ни слова не говоря, она расширила для себя место на скамье между Лацо и Мартином, села. Мартин заметил прелестный старинный крестик на цепочке в вырезе ее блузки; крестик наверняка был золотой. Потом его внимание привлекла картина маслом на противоположной стороне: за длинным столом пируют семеро оцепенелых мужчин, во главе стола сидит, некто в шляпе. Мартин встал, подошел прочитать подпись художника. Догадка его не обманула: «Дезидер Горегронский». Обе буквы «о» заполнены краской, словно автор небрежно подписывался кистью. Большого сходства пирующих с оригиналами не было, но Мартин понял, что картина — почетный дар трактирщице.

Эстер носила на стол пиво, предварительно, не спрашивая, опрокинув в каждую кружку по большой рюмке житной. Покончив с этим, она принялась разливать пиво в следующие, чистые кружки. Знала, что делает: Лацо, Габор и Хацар первую кружку вытянули единым духом. У Учителя и Гержака осталось чуть-чуть на дне.

— Кого это вы привели? — Розита наконец-то одарила вниманием своего соседа слева; подтянула ему распустившийся узел галстука.

— Это Мартин, наш новый товарищ, — сказал Лацо. — А это — Розита.

— Ничего, сойдет, — откровенно оценила Розита Мартина. — Сейчас видно, что новенький — не пропах еще огнем, золой и жареными кроликами. И водкой, — добавила она, ощупывая через рукав его мускулы.

— Откуда у тебя этот крестик между двух разбойников? — пошутил Матей Кисс.

— От эстергомского архиепископа, забегал вчера вечерком на кружку пива, — отрезала Розита.

Несмотря на бодрый тон, она устремила вдаль немного усталый взор. Орешанка означала в ее судьбе окончательный проигрыш. Вместо того чтоб из районного центра перебраться в главный город жупы, а затем и в Братиславу, очутилась Розита в деревушке у подножия гор, где бабки-знахарки в грозу зажигают сретенские свечи… Вместо шикарного отеля «Карлтон» и богатых господ из Будапешта, на худой конец чешских офицеров — мужики, навек провонявшие по́том каждодневного труда, тела, изуродованные тасканьем камней с картофельных полей (бог ведает, откуда эти камни берутся, словно сама земля родит их год за годом, да побольше, чем картофелин). Да что мужики, у них хоть сердце доброе — но жить в одной деревне с их мегерами, изувеченными непосильной работой — тяжкий удел; в большом городе Розита была бы избавлена от этого. А здесь предел успеха — какой-нибудь районный главарь Глинковской гарды, эдакий дядя, что оставил мундир дома, и страху у него полны штаны, как бы не застукала его здесь какая «людацкая» шишка, что в общем вполне может случиться. Иисусе Христе!

Однако, у всякой медали — две стороны: не будь Орешанка затеряна в глуши, вряд ли осталась бы хозяйкой заведения Эстер Лебовичова — а она бывает подчас великодушной, и вообще с ней всегда можно договориться по-умному.

— Ну, Яношики, наше вашим! — И Розита опрокинула в себя большую рюмку тминной, заказанной для нее Татаром.

Сквозь муслиновую блузку просвечивали у нее бретельки комбинации — не матерчатые, а металлические: тоненькие желтые цепочки, совсем будто золотые.

В распивочную шумно ворвалась полнокровная женщина с набитой битком продуктовой сумкой.

— Где ты так долго, Ружа? — спросила ее Эстер.

— У мясника народу невпроворот. Для наших ребят! — Она вывалила на стойку содержимое сумки и ладонью пришлепнула счет. — Господь с вами, мальчики, здорово! Я-то знаю, чего им после захочется. После этого каждый мужик волка сожрать готов! Но лучше — кровяной колбаски с луком, правда? — Ее громкий, сердечный голос заполнил всю распивочную; Ружа смахивала на запыхавшуюся, заботливую мамашу многочисленного семейства. — А еще — идет сюда Юрай Питоняк! — прокричала она. — Видела я — спускается от леса!

Эстер проверяла счет, над ее сросшимися бровями обозначилась строгая морщинка.

— Ахад, штаим, шева, эсер…[69] — бормотала она.

Затем аккуратно наколола счет на один из проволочных стерженьков, вставленных в деревянный настил стойки.

— Эстер — владелица трактира? — спросил Мартин.

— Как ни странно — до сих пор, — ответил Учитель. — Она почти не выходит из дому, а несколько местных гардистов волей-неволей делают вид, будто ее и нету. Выгодно для обеих сторон.

— Такая молодая — и уже владелица?

— Она не так молода. Трактир унаследовала от отца — еще при республике. Старый Лебович был живодер, как и все ему подобные. — Учитель оглянулся на кухонную дверь, не возвращается ли трактирщица. — А Эстер была бледненькая, забитая девочка, слова поперек боялась молвить отцу. Мыла стаканы за стойкой, в праздник вместе с матерью пекла бархес[70], на танцульки даже не заглядывала. Это уж только нынешняя жизнь, как на вулкане, превратила ее в волчицу.

Эстер вернулась, Учитель замолчал. Адольфек очнулся от летаргии, подошел к угловому столу и свечкой встал перед Лацо.

— Закажи пиво нуждающемуся. Ибо кто просит — обрящет, кто стучится — тому отверзется. Правда, строитель, у меня-то ничего нету. — Он вывернул наизнанку карманы.

— Пива для Адольфека! — крикнул Лацо, обнимая Розиту за шею. — Да кувырни ему в кружку мерзавчика! Лацо Татар платит!

Адольфек поклонился, как на официальном приеме. Вернулся на свое место, весело уставился на панно «Кушайте на здоровье!».

В трактир вошел Юрай Питоняк. Постоял в дверях, щуря глаза — на дворе еще ярко светило солнце, а в распивочной уже смеркалось. Кисс глаз не оторвет от Питоняка: маленькая черная шляпа с узором из металлических кружочков, рубашка расшита красной нитью, поверх суконных штанов — двойной ширины пояс, усеянный