Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

править бритву. Это послужило как бы сигналом для прочих: ребята вытаскивали из фибровых чемоданчиков чистое белье, украдкой поглядывая на Мартина. Лацо брился; подпирая языком щеки, невольно строил разнообразные гримасы. Затем он надел чистую рубашку, повязал яркий галстук, причем его верхний, широкий конец оказался намного короче узкого. В узел галстука он воткнул затейливую булавку, натянул вычищенные, огромных размеров штиблеты, богато изузоренные дырчатым орнаментом. Далее он снял с гвоздя свой праздничный черный костюм и, выйдя из барака, палкой выбил из него пыль. В нагрудный карман пиджака, кроме чудесного карандаша, засунул дамский платочек с кружевами — видимо, реликвию какой-то любви.

Все, как могли, навели на себя лоск, кроме старого Ондрея. Тот останется при Каштане: после обеда он «придавит ухо», заверил товарищей старый Ондрей и улыбнулся без всякой горечи, обнажив два единственных передних зуба.

— Ну, а ты? — обернулся Лацо к Мартину. — Есть у тебя что получше надеть?

— Зачем? Вы куда-то собрались?

— Давай одевайся. Да поживее.

Бригада облегченно вздохнула.

Они двинулись в путь. Шли лесом по склону Рагули, все время на восток. В темных костюмах — словно к воскресной обедне. Вместо засаленных кепок — шляпы. На Киссе были брюки в полоску, в кармане черного жилета — часы на цепочке. Лацо шагал в новых желто-оранжевых штиблетах. Мартину даже показалось, что от него пахнет одеколоном. Однако, несмотря на весь парад, Шляпу он оставил ту же, какую носил всегда. Мартин только теперь понял, что эту шляпу просто немыслимо отделить от него — как немыслимо отделить от человека руку, цвет глаз или доброе сердце.

Раз как-то маленький Кисс спросил Татара: «Скажи, ты носишь шляпу потому, что у тебя плешь, или плешь у тебя оттого, что ты носишь шляпу?» Лацо даже спит в ней; в обеденный перерыв надвинет ее слегка на глаза и растянется где-нибудь на полянке. Он, может, даже ночью не снимает это невообразимо засаленное фетровое изделие с широким, продавленным донышком. Кто давно знает Лацо, может засвидетельствовать: сначала на ленте шляпы нарастала зубчатая сальная каемка. Потом темные места стали преобладать, слились воедино, так что цвет ленты снова стал ровным, только другим. Татаровская шляпа уже и воду не пропускает в самый сильный ливень, как хорошая каска. Когда Лацо моет в речке ноги, вещь эта, разумеется, красуется у него на голове; товарищи его убеждены, что он не снимает шляпы даже когда спит с женщиной. Кисс уверяет, что эта шляпа бронебойная. И, может, она — даже нечто большее, нечто вроде пояса Яношика[66]; пока она на голове Лацо — он неуязвим.

Однажды Лацо жестоко побился с единственным достойным его соперником, молодым бачей[67] с Поляны, Юраем Питоняком. Ребята хорошо помнят, как эти двое катались по полу в трактире, у Лацо каким-то образом наполовину сползли штаны, но шляпа держалась на голове, даже когда по тревоге, поднятой трактирщицей, примчались с топорами пожарники-добровольцы. (Татаровцы из спортивной этики отказались вмешиваться в битву.) Матей Кисс убежден, что в минуту настоящей опасности Лацо уложит противника своей шляпой, как камнем.

Ехал возчик, все лесами,

а разбойники — кустами… —

затянул громким голосом Гержак, подчиняя песню ритму шагов.

Возчик, стой, не поспешай,

своих коней выпрягай! —

подхватили все хором.

Я живу, живу в горах

при разбойничьих кострах… —

орали татаровцы, причем Габор Браконьер — упорно на полтона ниже прочих.

Давно они обогнули Рагулю, немало пересекли тропинок, без колебаний сворачивая на нужную, из чего Мартин понял, что дорогу они знают уже на память и не собьются даже ночью. Перед ним открывались все новые и новые виды, цепи гор на горизонте, и чем дальше были горы, тем они казались синее. Новый, незнакомый край. Наконец тропинка повела под гору. Яркий блеск ударил по глазам — далеко внизу отразилось в речке солнце. Еще немного — и выглянули из-за деревьев две соломенные крыши и одна черепичная.

— Орешанка, — сказал Кисс.

Дорога, прорытая в крутом косогоре, неуклонно спускалась. Темные брюки татаровцев стали серыми от пыли. Навстречу вышли первые домики. Плетни, штакетники, за ними — огороды: фасоль, картошка. На кольях сушатся глиняные горшки и кувшины. Мартин ощутил запах коровьего помета, жареной муки и терпкий, резкий аромат гераней. На дороге, залитой солнцем, мотался совершенно беззубый дед с расстегнутой ширинкой; дед радостно засеменил им навстречу, видно, принял за попов, ненароком забредших в деревню. Разглядев, кто это, старик ошеломленно ощерился и молча пропустил их мимо.

Горная деревня втягивала татаровцев. Ребятишки глазели на них, прервав на минуту игру в шарики. Босоногая девчушка со свечкой до подбородка, зато в красивом платьице из тафты — подарок американских родственников, — застыла в пыли, разинув рот. Две бабки на завалинке перекрестились при виде этой черной процессии, одна плюнула им вслед, выкрикнула что-то по адресу Лацо. Мартин с трудом понял ее слова — кажется, «безбожник» и «беспутный», но он не был уверен — он еще многое не понимал в местном наречии.

Из проулков между домами выглядывали девушки. На лужайке девчонки пасли коз; узнав Лацо Татара, они пошептались, затем с визгом бросились врассыпную, полукокетливо спрятались за плетнями. В деревню вступал Яношик со своими молодцами…

Деревня была больше, чем казалось на первый взгляд; она делилась на две части. В нижней, более богатой, находилась резиденция старосты и нотария[68], как пояснил Мартину Кисс — он не признавал нового звания «комиссар». Есть там даже каменное здание трактира. Однако Лацо свернул на крошечную площадь, так сказать, центр верхней части Орешанки. Площадь эту замыкало длинное деревянное строение с мансардами, над входом полукругом была выжжена надпись «Гостиница». К удивлению Мартина, возле строения стояла черная «прага» с районным номером. В стороне, у ручья, работал какой-то старик; наклонившись вперед, словно переломившись в бедрах, он скреб щеткой древнее деревянное седло. Собака во дворе позади дома яростно лаяла, рвалась с цепи.

— Татаровцы докладывают: явились! — закричал Лацо еще в дверях. — Наливай, корчмарка!

— Где это вы так долго шатались? Скоро шесть, — откуда-то, видимо, из кухни, ответил приятный женский альт и вслед затем в распивочную вошла Эстер Лебовичова, вся в черном. Вошла и молча стала разливать пиво по кружкам.

— Зарплату поздно привезли, Эстер, — сказал Гержак, удобно усаживаясь за дубовый стол в углу.

— Могли бы привезти ее прямо сюда — удобнее и им, и вам, и мне, — пошутила хозяйка заведения.

В распивочной сидел над пустой кружкой единственный посетитель: Адольфек с лесопилки. Приехал, видно, послеобеденным автобусом. Казалось, он рассматривает щит