Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

навалившись на стойку. — Ты должна бы знать — Лацо Татар не бросает слов на ветер, это тебе следовало бы знать, Эстер. Сообрази-ка: нас восемь мужиков. Семеро из нас приходят сюда через воскресенье — восьмой остается Каштана поить. — Он щелкнул пальцем по карточкам на стерженьках. — А внизу ведь есть другой трактир. И курвы найдутся, не сомневайся.

— Да, но я-то не курва, — сказала Эстер.

— Знаю. Именно потому, что знаю, и должна ты пойти со мной.

— Выпей еще коньяку, — сказала Эстер и сама налила. — Пойми: я ведь здесь хозяйка…

На дворе протяжно, неутомимо выла собака, но ее почти не было слышно, так галдели гости. С лестницы тяжелым шагом спустился Хацар, его праздничный черный пиджак был застегнут не на ту пуговицу. Эстер Лебовичова отыскала его карточку и приписала на нее крестик. Розита за столом обнимала Мартина, нового человека. Человека из самой Праги, — в сущности, никто здесь не может с ним равняться… Ни Лацо, ни Юрай Питоняк, от которого разит овечьим сыром. И даже во всем районе, куда входит эта паршивая деревушка, никто не может равняться с пражанином. Розита норовила сесть Мартину на колени.

— Я придумал канатную дорогу с Груня, бревна так и скатываются, только свист стоит. А глянь-ка, что у меня есть!

Эстер раза два перевернула карандашик, засмеялась, открыв красивые, чуть выступающие зубы.

— Ничего себе свинство, — сказала с одобрением.

— Вина! — крикнул от стола Кисс. — Хочешь, чтоб мы сдохли от жажды?

Эстер задумалась, глядя в пространство. Пока заведение вел дед Шлойме, по субботам двери запирались на ключ. Даже ставни в распивочной закрывали наглухо. А теперь суббота — главный торговый день…

Она вернулась мыслями к Татару. Шабес — а тут вдобавок это…

— Разве ты не знаешь, что в Словакии действуют нюрнбергские законы?[72] — во внезапном озарении выбросила она последний козырь.

— Подавись ты ими. За кого ты меня принимаешь?

Эстер понесла к столу заказанное Киссом вино. Вернулась; деловитым, оценивающим взглядом смерила Лацо, словно до той поры и не знала его как следует. Лицо — сплошные сухожилия, цвета слегка поджаренного кофе с тем особым металлическим блеском, как у всех, кто живет под открытым небом. Галстук распустился, в узелке — эмалевый значок спортклуба «Метеор», на голове — знаменитая шляпа…

— От второй комнаты, — она подала ему ключ. — Я скоро приду.

Лацо вернулся к столу, не торопясь, до дна, выпил свой бокал. Жестом вельможи прихлопнул свою шляпу и медленно стал подниматься по лестнице, стараясь, чтоб ступени скрипели погромче.

Эстер Лебовичова отнесла на столы еду.

— Побудь тут за меня, Ружа, — сказала она и перепелочкой взбежала по лестнице — тоненькая, вся в черном.

— Ура Лацо Татару! — взревел Габор Браконьер. — Ружа, вина! И — бокал Юраю!

— Пять-один в пользу Лацо! Слава победителям, честь побежденным! — крикнул Учитель, взбросив над головой руки.

Кисс встал, с удовольствием налил Юраю — не садясь, чтоб показать свое превосходство, — причем половину вина пролил мимо. Кто-то вошел, не закрыв за собой двери, в распивочную ворвалась струя вечерней прохлады.

— У нас принято закрывать за собой! — крикнула из-за стойки Ружа, быстро освоившаяся с ролью хозяйки.

Вошедший — изможденный человечек с испуганными глазами — не расслышал ее; он прямо подошел к столу татаровцев, оглядел одного за другим. Они узнали в нем Яна Дереша с нижнего конца, по прозвищу Строитель.

— Вашего старшого нету?

— Он в эту минуту как раз очень занят, — сказал Гержак, злорадно глянув на Юрая Питоняка. — Но он придет.

— Я подожду. — Дереш сел на лавку у стены, на месте как бы нейтральном между татаровцами, Юраем с Адольфеком и третьим столиком, который заняли недавно пришедшие в трактир картежники.

— Чем могу служить? — спросила с набитым ртом Ружа — успела уже перехватить кое-чего на кухне.

Дереш отрицательно махнул тощей рукой.

— Поднеси-ка ему, — подтолкнул Кисс Гержака. — А то он как щепка, по нему даже Костлявая косой не попадет…

В ушах Мартина все сливалось — разговоры, наяривание скрипки, смех, завывание собаки во дворе…

Подошел к ней паренек,

просил перышко, венок…

Она его привечала,

венок, перышко давала… —

пилил Шимен, заново наканифолив смычок.

Перед глазами Мартина вдруг почему-то мелькнула овальная эмалированная дощечка с цифрой «3»; потом он увидел расшатанный стул, таз и фаянсовый кувшин с водой. А сам он лежал навзничь на кровати, в голове шумело, над самым его подбородком покачивались длинные висюльки из стеклянных жемчужин.

— Что ты за человек, барин или баран, как остальные? Пьешь, не засмеешься, слова не промолвишь…

— У тебя такие же глаза, как у… Неужели у двух разных женщин могут быть одинаковые глаза?..

— Как у кого? Уж не у жены ли твоей? Послушай, я рассержусь. Многое могу снести, только не это. Право, рассержусь!

— …вернулся через полгода, о ней ни слуху ни духу, — слышал Мартин собственный голос; в ямочке на шее у Розиты сидела крупная веснушка, она так и притягивала его. — Товарищи ничего не знали, скорее притворялись, что не знают…

— Ну и ладно. Мы сюда пришли не для того, чтоб болтать о какой-то там бабе. Тебя Мартином кличут? Так вот что, Мартин: мы сюда пришли не для этого!

— …а я — бездомный, мое место в общежитии заняли… Товарищи сказали: она, верно, в Словакию уехала, у нее там сестра…

— Да ну ее. Хорошо сделал, что бросил.

— …я, может, ради нее сюда пришел, а не… Но теперь все мне видится иначе…

— Не думай больше о ней. Не для того мы здесь. Слушай, что скажу: ты не такой, как те ребята, Мартин. И я тоже не такая, не думай. Я здесь не останусь. Вечно слушать, как по горам овцы блеют… Ты теперь не думай о ней. — Розита повернула к себе его голову. — Думай обо мне, слышишь?

Золотой крестик ударил его по подбородку, от мягкого, приятно пахнущего тепла перехватило дыхание. Когда он очнулся, то увидел себя уже снова в распивочной, за столом. И Лацо сидел тут же. Зато отсутствовал Юрай Питоняк. Эстер Лебовичова, в очках, с вертикальной морщинкой на лбу, сосредоточенно подсчитывала цифры на заполненных карточках, переписывала общий итог на чистые. Покончив с этим, сняла очки.

— Да мне позарез нужны деньги, можешь ты понимать, что это такое — дом строить?! — дергая Татара за рукав, тщился Дереш перекричать горланивших ребят. Но Лацо таращился в одну точку и, казалось, до него ничего не доходит.

Скажи правду, маменька,

где же моя миленька?

Поищи, походи,

да в чулане погляди:

постель постилает,

тебя