Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

свист в бронхах Габора. Розита откусила кончик ногтя. Ружа, прочно упершись ногами в землю, застыла с недожеванным куском за щекой. Мгновение — Юрай подпрыгнул, увеличивая силу удара весом своего тела — даже земля под ногами дрогнула. Ружа вскрикнула в восторге: кругляк развалился надвое!

Юрай, молча, не выражая никакого торжества, отряхнул руки, вернул топор Шимену и кивнул Розите. Та пошла за ним безвольно, как лунатик, споткнулась на пороге. На Лацо и не оглянулась.

Остальные вернулись к своему столу.

— Эстер, вина! — крикнул Кисс. — Бутылку на всех! На мою карточку!

— Раз как-то заявилась Этелька Гуттманн-Эстергази зимой на лыжах, мол, кататься. Ясно дело, с первых же шагов свалилась, наверно, говорит, у меня с коленом что-то. Но трудно осматривать колено в штанах — штаны-то надо… — Гержак по неизвестной причине умолк на середине фразы и больше не продолжал.

— А как ты тогда, Лацо, дал в морду тому венгерскому задавале, — заговорил Габор. — Помнишь, Лацо, на ярмарке-то, в Клчеве? Ох, братцы, и врезал же он ему! Тот, может, неделю очухаться не мог…

Ружа подсела к Лацо, попыталась обвить его шею красной своей рукой.

— Поди прочь, — отчетливо и спокойно произнес Лацо.

Ружа поднялась, пересела на другое место.

— Можно, выпью? — спросила она у Мартина.

— Отчего же? Рюмку себе принеси.

Лацо долгим взглядом приклеился к лестнице. К той лестнице, по которой уже довольно много времени тому назад поднялись Юрай с Розитой.

— Почему нет музыки? — бросил он в сторону стойки, за которой Эстер возилась с бутылью вина. На полке за ее спиной стояли бутылки причудливых форм. На одной Мартин разобрал надпись «Барак палинка», на другой — «Словиньяк». Ружа, взглядом спросив хозяйку, вышла во двор. Звон пилы стих. Вскоре появился Шимен со скрипкой в руке. Подойдя к столу татаровцев, он вопросительно склонил голову.

— Играй, — сказал Лацо, одним глотком осушив рюмку.

— Что за деревня — Орешанка? — обратился Мартин к Учителю. — Там, на нижнем конце, есть и богатые хозяева?

Шимен заиграл. Скрипка у него повизгивала, пальцы двигались туго — старик ведь долго пилил дрова.

На майдане в Пезиночке

подрались из-за девочки,

кто она, кто она?

У нее шнуровка на корсажике красна…

— …на корсажике красна! — сильным голосом подхватил Гержак, за ним Габор с Киссом.

Эстер все носила на стол — пиво, водку, вино.

— Подай и Адольфеку, — сказал ей Кисс. — За мой счет!

Эстер поставила перед Адольфеком бокал модранского.

Посеклися, порубили,

кровь до капли выцедили

добра молодца —

кровь ручьем течет с его лица…

Габор Браконьер фальшивил во все горло, внимательным глазом поглядывая на молчаливого Лацо. Песню звучным своим альтом подхватила Ружа. Шимен Сидро — опилки в курчавых волосах — старательно наигрывал.

— Чудо, что ты его тогда начисто не укокошил, того парня-то, на ярмарке в Клчеве! — кричал Кисс через стол Татару. — Да, брат, для такого удара сила требуется, да какая! Шимен, играй! — повернулся он к музыканту, хотя тот все время усердно наяривал фортиссимо — точно так же, как перед этим пилил дрова…

Кисс вдруг пришлепнул к столу три десятки.

— Тридцать крон тому, кто нашего шефа до слез растрогает!

Уже почти неразличимы стали в полумраке лица. Эстер влезла на стул, подкачала бензину в лампу, зажгла. Яркий белый свет высветил все углы.

— Оказывается, здешний нотарий со старостой, то есть комиссар-то — либералы, — сказал Мартин Учителю, обводя взглядом распивочную. — Нравятся мне такие, которым нипочем новые порядки… Или они и сами иногда?..

Хацар закрыл ладонью рот зевнувшей Руже.

— Спой-ка мне другую песенку, только наверху, — сказал он ей.

Оба встали, рядышком пошли вверх по лестнице. Хацар обнимал толстую талию раскрасневшейся от пения Ружи, причем с каждой ступенькой, пройденной вверх, рука его сползала все ниже и ниже.

Кто не верит — погляди,

еще сабля там лежит,

вся в крови, вся в крови —

его милая на саблю слезы льет свои… —

завел Габор Браконьер, конечно, полутоном ниже, зато с лирической дрожью в голосе, как если бы он принял на свой счет великодушное воззвание Кисса.

— …его милая на саблю слезы льет свои… — Гержак прервал свой рев, чтоб опрокинуть стопку житной.

С лестницы спускался Юрай Питоняк в своих «дипломатках»; большие пальцы рук засунул за пояс, усаженный бляхами. Каждая ступенька скрипела под ним на собственный лад. «Хорошо, что Шимен играет, а остальные, в том числе и Лацо, поют. Это хорошо», — подумал Мартин.

Юрай занял свое прежнее место рядом с Адольфеком.

— Хозяйка! — крикнул он. — С голоду мне, что ли, помереть?

Эстер подошла, предложила на выбор: сосиски, сало, колбасы, копченый окорок…

Сверху неторопливо спускалась Розита со своим золотым крестиком в вырезе. На ходу она сосредоточенно разглядывала свои ногти, покрытые потрескавшимся лаком. Другого выхода из верхних комнатушек не было. Розита сразу прошла в кухню, начала было помогать хозяйке, но скоро стала в дверях, долго с каким-то сожалением смотрела на хмурого Татара. Подошла, села рядом с ним.

— Покажи мне еще разок карандашик, — попросила.

Лацо не ответил.

Шимен Сидро кончил играть; на подбородке его алело пятно — так крепко прижимал старик к себе скрипку.

— Что я могла поделать? — тихо сказала Розита.

— Проваливай, — отозвался Лацо.

Пальцами с красными ногтями она судорожно уперлась в колени и поднялась.

Мартин доедал ветчину с горчицей.

— Неужели посадят сюда какого-нибудь национального управляющего?[71] — наклонился он к Учителю. — Жалко — не тот будет трактир…

Лацо встал из-за стола — широкий в груди, узкий в талии. Двинулся к стойке, на ходу задел за стол, слегка расплескал содержимое бокалов. Не обратив на это внимания, подошел к стойке, оперся на нее локтями.

— Пойдем со мной, Эстер.

Она в крайнем изумлении поглядела ему в глаза.

— Ты с ума сошел.

— Я не шучу, Эстер. Это очень серьезно.

— Есть ведь Ружа, — мягко сказала трактирщица.

— Плевал я на Ружу.

— Что тебе налить, Татар? — спросила Эстер Лебовичова. — И знаешь, — она, не ожидая ответа, сняла с полки бутылку «Словиньяка», — выпей за мой счет.

— Ты пойдешь со мной, — сказал Лацо сквозь зубы. — Даже если для этого мне все тут придется расколошматить…

— А какая тебе от этого выгода? — деловито возразила Эстер. — Явится полиция, заставит заплатить, да с лихвой! А может, припомнят и все прочее, что еще за тобой числится…

Учитель первым понял, о чем речь. Толкнул локтем Мартина, указывая на новую забаву.

— Я с тобой веду такой серьезный разговор, Эстер, какой в жизни не вел, — сказал Лацо, всем туловищем