Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

— Когда снимаешь, рекомендуется после каждого кадра переводить рычажок, — сказал бухгалтер.

— Шеф! — выдохнул Кисс и зажал рот ладонью; на лице его остались одни глаза, выражающие отчаяние.

— А я-то где же? — спросил Ондрей Чепурко. — Где снимок, на котором я? — Он ухватил Лацо за рукав, возбужденно затоптался на месте. — Где я перед срубом стою, а ты меня отдельно снимаешь… Я же нарочно праздничный пиджак надел, синий такой, в Кежмароке купил… Лацо!

Ондрей все повышал голос, заглядывал в лицо Татару, расстроенный, теребил его за рукав.

— Неужто, черт, тебе в магазине не сказали, что надо поворачивать этот рычажок? — возмущенно накинулся на Лацо Гержак, словно он пострадал больше всех. — И что только у тебя в башке, под заплесневелой шляпой!

У Лацо ходуном ходили желваки под скулами. Мартин с тревогой наблюдал, как все бледнее и бледнее становится его лицо. Не повернув головы, шеф обвел всех рассеянным взглядом и вдруг молча двинулся в барак. Он возвратился с багровой физиономией мстителя, держа в вытянутой руке фотоаппарат; рука дрожала, и все, онемев, не отрывали глаз от этой огромной руки, готовой в священном гневе на неотвратимую трагедию. Размахнувшись, Лацо хватил аппаратом о камень, что-то отскочило. Лацо всем своим весом наступил на обломки, растоптал, наподдал носком сапога, какие-то детальки отлетели к самому кострищу.

— Ну и все, — просипел Татар.

Ондрей стоял поодаль, опустив руки, и слегка покачивал головой — непрестанно повторяющееся движение разочарования: вот еще один шанс упущен… Сколько еще может ему встретиться?

— Человеческая жизнь что лесенка в курятнике: короткая да обосранная, — заключил он скорее про себя.

— Тебе-то чего жаловаться в твои семьдесят, — утешил его Кисс.

Глубоко вздохнул и бухгалтер и, словно переворачивая страницу за этим эпизодом, раскрыл руку: на ладони его лежал ключик от склада взрывчатки.

— Что, если я оставлю его у себя?

— Это почему же? — спросил Лацо.

— Так лучше. Прошлый раз, как была гроза, слышали мы какой-то странный гром, совсем на гром не похожий. И такой же грохнул сегодня — я в это время уже был по дороге к вам, недалеко отсюда, такова ирония судьбы. — Он подбросил ключ на ладони. — Так будет лучше. Еще убьет кого такой гром, кто с ним обращаться не умеет. И вот вам чепе.

Лацо рывком сунул руки в карманы. До чего скверный нынче день! Надо бы дождя. Нехорошо, когда гроза сухая.

— Это, знаете, будет мне обидно. Очень обидно мне будет. Все-таки я тут старшо́й! Стараешься, чтоб работа продвигалась, на части разрываешься — думаете, для собственного удовольствия? А, черт! — весь красный вскричал Лацо.

Во мху блеснула на солнце какая-то деталька растоптанного фотоаппарата. Бухгалтер переступил с ноги на ногу, глянул на ключ, на Лацо — и протянул ему ключ.

— В последний раз, Татар. Мы друг друга поняли.

— В таком случае свари бухгалтеру кофейку, — сказал Учитель Гержаку вполголоса. — Он нам ключ вернул, порядочный человек. А я пока заменю тебя на трелевке.

Он ушел с Хацаром наверх, к трактору; но, отойдя довольно далеко, они снова услышали, как Лацо кричит, да и бухгалтер повысил голос.

— Опять сегодня встал с левой ноги. До тех пор будет кобениться, пока Бородача на нас не накличет. Вот тогда уж и Лацо язык прикусит.

Сухая гроза давно уплыла по гребням гор куда-то на восток. Рабочий день кончился; в такую пору татаровцы смывают с себя пыль и пот дневного труда. По дороге к ручью Мартин встретил Габора — тот нес на руках маленького теленка серны. Детеныш трясся, как в лихорадке, из пораненной ножки у него текла кровь.

— Ну, знаешь, это свинство! — вспыхнул Мартин.

— А я виноват, что он так дергался? Рвался, как полоумный. Лежал бы спокойно, и ничего бы с ним не случилось.

Габор отвел глаза, нахмурился. Брюки и полы куртки у него были в крови. Отойдя шагов на двадцать, он обернулся:

— А жареным мясцом не брезгуешь! Даровым-то! Жаркое из косули на тимьяне и чабреце да сливовицей запить!

Габор Браконьер уходил в глубокой обиде, подрыгивая ногой, что делало его немножко похожим на петрушку. Во мху за ним алели капли крови. Напоследок он еще повернул свою рыжую, почти без шеи, голову, крикнул в том направлении, в каком скрылся из виду Мартин:

— Монах преподобный!

Казалось, Габор подмигивает — от волнения у него задергалось веко.

В углу барака, у ржавой плиты, Гержак экономными движениями опытного повара готовил ужин. В кастрюльке шипели и брызгали на раскаленную плиту бифштексы из дичинки: в честь удачного взрыва. На Гержаке был невероятно грязный женский фартук. Он повязывал его всякий раз, когда стряпал что-нибудь особенное — хотя вряд ли что могло еще испортить его рабочие штаны. Никто не знал, откуда взялся в бараке женский фартук, не знал этого и сам Гержак.

Поодаль от барака старый Ондрей закапывал свежие потроха и голову. Из мелкой ямы неподвижно глядели в небо прекрасные глаза теленка. Солнце выглянуло из-за туч. Ондрей лопатой бросал землю; комья земли уже закрыли один глаз теленка, второй еще стеклянно смотрел прямо на вечернее солнце. На большом чурбане перед бараком, служившем столом для всех надобностей, лежал окровавленный охотничий нож.

Вернулся Мартин с полотенцем через плечо.

— Позволь, — сказал он Гержаку и начал жарить яичницу с края плиты.

— В чем дело? — осведомился Лацо, но и без всякого ответа все сразу понял. — Эта дичь с ледника, это не тот теленок…

Мартин промолчал.

— Проклятая духота, — сказал Хацар, пошел открыл окно.

— Ты детей учил, — заговорил наконец Мартин, обращаясь к Учителю. — Быть может, внушал им любить зверье. Скажи теперь, черт возьми, что ты об этом думаешь?

Учитель точил бритвенное лезвие на стакане, забытый на голове синий берет прямой чертой пересекал его лоб над самыми бровями.

— Вот поживешь здесь подольше, — нехотя отозвался он, — может, будешь смотреть на вещи несколько иначе, не так, как с Вацлавской площади[75]. Так уж повелось в природе: кролика пожирает куница, серну задирает рысь или волк. Поживешь так вот неделями, месяцами в лесу — его законы как бы начнут распространяться и на тебя. Мы берем только то, что нужно, чтоб не голодать.

— Если б дичь стреляли, я ни звука не сказал бы.

— А огнестрельное оружие держать запрещено, — вставил Кисс, и было не совсем ясно, не подшучивает ли он над Мартином. — Сам знаешь, полиция нынче прямо землю носом роет, не припрятано ли у кого ружьишко…

— А до города четыре часа езды, это если поспеешь к автобусу. Кто