Последняя остановка. Один сребреник - Зденек Плугарж

бы там ни было, но вскоре после того, как Лацо вернулся из армии, в его казарме обнаружили пропажу нескольких винтовок; и ручного пулемета недосчитались — отчаянная дерзость даже в те неустоявшиеся времена. Начали следствие; подозреваемых было, вероятно, несколько, но одному Лацо посадили на шею прокурора. А доказать ничего не смогли. Тисо же очень скоро смекнул, сколько словаков недовольно его политикой, и для верности издал приказ сдать все оружие, принадлежащее частным лицам. Однако — можешь ли ты себе представить, чтоб Лацо, именно Лацо сдал оружие?! Это для него все равно что отдать душу.

— А зачем оно ему?

Учитель остановился; вокруг — ночная тишина.

— Думаешь, эти сволочные порядки установлены навек? И потом: пока у Лацо… то есть пока у нас есть это оружие, Лацо — Яношик. Отними его — и будет он всего лишь лесоруб или землекоп с душой поденщика.

Они дошли до того места, где начинался бурелом. У самой земли держался, густой грибной запах. Ущербная луна проплывала в разрывах туч, далеко над развороченным кладбищем леса смутно белели известняковые скалы Рагули.

— Теперь ты, по крайней мере, знаешь все, и я думаю — так лучше. Во всяком случае, я не мог бы жить рядом с тобой и при этом что-то скрывать. Потому что я думаю — ты мужчина, а не крыса.

Мартин прислонился спиной к стволу ели, сломанной на середине. Вытащил пачку сигарет, дал прикурить Учителю, сам закурил.

— Ты коммунист, правда?

— Разве это важно? — помолчав, отвечал Учитель. — Ты прекрасно знаешь, что коммунистическая партия ушла в подполье.

Мартин кивнул.

— Не понимаю только, с чего это Лацо так рассвирепел.

— Такой уж сегодня день, все наперекосяк, — сказал Учитель. — Когда налетает гроза без дождя, так что духота после нее ничуть не меньше, все идет наперекосяк.

10

Орешанские тетки с верхнего конца, из домишек, что неподалеку от трактира, выходили на свои крылечки, собирались в кучки, стояли, шушукались. Жадно прислушивались к тому, что творится в трактире, — кто-то оставил дверь открытой. Тетки по видимости и шагу не сделали, а все же приблизились. Крики в трактире не похожи на субботние, и Шименовой скрипочки не слыхать — а это уже существенно. Да еще машина перед трактиром! Случается, что и в Орешанку заедет какая-нибудь машина, только ставят ее тогда где-нибудь за углом, понезаметнее, вроде заехали так, на минутку. А сегодня черная «прага» стоит открыто, самоуверенно, прямо перед входом в трактир. Шофер и три пассажира вошли внутрь; один из троих — в форме гардиста.

— …Отца моего оставьте в покое, — говорила Эстер Лебовичова слегка дрожащим от волнения голосом. — Все толкуете о христианской любви к ближним, а ведь это значит, что и о мертвых худого нельзя говорить!

— Никто не собирается быть несправедливым к вашему отцу, — возразил более высокий и плотный из приезжих; на рукаве мундира он носил голубую повязку с красным двойным крестом в белом круге[76]. — Однако местным гражданам не так-то легко забыть кое-какие факты. Как он относился к людям, к своим же односельчанам, а, пани Эстер?

«Мы с тобой коз не пасли, чтоб я была для тебя просто Эстер!» — хотелось крикнуть трактирщице, но она молча, энергично принялась мыть пивные кружки, смутно надеясь, что нежеланные гости поймут неуместность своего присутствия здесь в рабочее время и уйдут.

— Чего там ходить вокруг да около, — вмешался другой приезжий, невысокий, желтолицый человек в гражданском. — В Орешанке любой ребенок подтвердит, как здесь шкуру с людей драли. Сколько народу ограбили здесь за три десятка лет, правда, пан нотарий? — обратился он к третьему посетителю.

Однако нотарий, заместитель орешанского комиссара, потупившись, только печально кивнул — еле заметно, почти про себя.

— Сколько здешних людей проклинало его, — продолжал желтолицый. — Прямо вздохнули, когда его… того… на тот свет проводили.

— Еще б им руки не потирать, когда чуть не каждый был у отца в долгу! — Эстер швырнула кружку. — Не думали же добрые мои односельчане, что отец долговую книгу с собой в могилу унес!

— Вот мы и подошли к сути дела, пани Лебовичова, — сказал высокий гардист. — Ваш покойный отец наживался на бедствиях сограждан. Свидетели под протокол показали в районе, что Моше Лебович тайно скупал по селам павших общинных овец и делал из них сосиски! — Гардист торжествующе выпрямился.

— И продавал народу задорого. — Желтолицый показал на Эстер. — А потом, когда народ блевал от этих сосисок, он ему задорого водку продавал, чтоб полегчало.

Орешанский нотарий поднял на Эстер грустные глаза и опять опустил их.

— Еще кружку, — сказал шофер, сидевший за угловым столом и не принимавший никакого участия в происходящем; он встал и сам отнес пустую кружку к стойке.

— Есть и еще факты, пани Лебовичова. Следующий факт — репутация деревни Орешанка, в которую ваше заведение вносит львиную долю. Да, львиную долю! — с оттенком возмущения продолжал гардист. — Мы — верующие христиане, пани трактирщица. Наши районные функционеры давно уже указывают на то…

— Ах так, районные функционеры! — перебила его Эстер. — А когда у районных функционеров разыграется набожное желание, тогда и орешанский трактир хорош, потому как подальше от глаз, не так ли? — Эстер вдруг разъярилась. — Репутация Орешанки, Gott der Gerechte![77] — Она заломила руки над головой, голос ее приобрел глубину. — Бедствия сограждан! Да посмотрите вы на них и на себя, вы только гляньте на ваших сообщников у кормила вашего распрекрасного государства, как они прибавляют в весе! О бедноте печетесь — то-то и толстеете от одного сочувствия к ней, распиваете там у себя в районе настоящий кофе, ветчиной обжираетесь, вон вам уже и мундиры тесны!

— Поосторожней насчет сильных выражений, гражданка! — повысил голос подвергшийся нападению. — Настоящий кофе… Вы с этим поосторожней!

— Если хотите знать, портной Шолтес уже два раза расставлял форменные штаны вашему комиссару! — выбросила Эстер последний козырь.

Тут она заметила кумушек, напиравших к трактиру, быстро подошла, захлопнула дверь у них перед носом.

Молчаливый орешанский нотарий винтообразным движением вытянул шею из тесного воротничка, пошаркал подошвой, нащупывая сучок в половице.

— Мы ведь тоже люди, пани Лебовичова. — Человек из района заговорил, к удивлению, метко. — Мы не губим никого, мы хотим только справедливости и добра. Один бог, одна нация, одна партия! Вы еще молоды, вам позволят по-прежнему тут работать, только, согласно параграфу сто тринадцатому министерства экономики, вы не можете впредь руководить предприятием, поскольку вы и ваш отец неарийского происхождения. Естественно, должна измениться и вся структура предприятия, впрочем, новый управляющий наведет тут-порядок, он-то сумеет…

— Конечно, сумею. — Желтолицый выступил на полшага вперед, — Уж я-то вычищу эти авгиевы конюшни,